— Где он сейчас?

Густаво пожал плечами, возвращаясь к протирке стола.

— Ушёл, как только колокол на башне ударил. Встал, бросил монету и вышел. Сказал своим: «Время вышло».

Я ударил кулаком по стойке. Опоздал на какие-то жалкие минуты. Лоренцо оказался человеком слова, но его слово жестоко. Закат значит закат.

— А мои? — спросил, чувствуя, как отчаяние сменяется пустотой. — Рыжий и великан. Где они?

Густаво усмехнулся в усы, словно вспомнил что-то забавное.

— Великан твой дрыхнет наверху, небось. Храп оттуда такой, что штукатурка сыплется. А вот рыжий…

Он сделал паузу, прищурившись.

— Любопытный у тебя парень. Смурной такой, дерганый, вроде тени собственной боится. А тут… Когда этот, в плаще, встал уходить, рыжий к нему подскочил и вцепился, как клещ.

Я замер.

— Что?

— Ну, подскочил, говорю. Путь преградил. Начал что-то говорить, горячо так, руками размахивал. Я слов не расслышал — шум тут, сам понимаешь. Но вид у него был… отчаянный. Тот, со шрамами, сначала отмахнулся, мол, пшёл прочь, но рыжий не отступал. За рукав его хватал.

Густаво покачал головой, словно всё ещё не верил увиденному.

— В итоге тот «благородный» вышел, а твой рыжий — за ним. Вылетел, даже дверь не придержал. Побежал следом в темноту.

Я стоял, оглушённый.

Тот самый Алекс, который пять лет не высовывал носа из своей лачуги на отшибе. Тот, кто считал себя бесполезным аптекарем, неудачником, годным лишь на то, чтобы варить мази от чесотки. Алекс, который боялся собственной тени и прятался за моей спиной.

И он побежал за незнакомцем, от которого за версту разило опасностью и силой. Побежал в ночь, в незнакомый и враждебный город, чтобы… что? Убедить? Умолять?

Задержать ради меня. Спасти мой шанс.

Я выскочил из «Медного Якоря», оставив за спиной шум и пьяный угар. Ночной Нижний город встретил прохладой Масляные фонари, подвешенные на крючьях через каждые пятьдесят шагов, выхватывали из мрака лишь грязные пятна брусчатки и углы домов. Между ними лежала густая тьма. Пахло мочой, гнилыми водорослями, которые выбросило на берег приливом, и где-то вдалеке звенело разбитое стекло.

Ноги сами несли меня в сторону порта. Интуиция подсказывала: если Алекс побежал за Лоренцо, то они двигались к воде, к кораблям. К единственному пути прочь из этого города.

Я свернул в узкий проулок, надеясь срезать угол и выйти к причалам быстрее. Шаги гулко отдавались от сырых стен.

И тут замер. Впереди, перекрывая выход из переулка, стояли три силуэта. Они не прятались, не жались к стенам, просто ждали — стояли расслабленно, по-хозяйски, поигрывая чем-то блестящим в руках.

Я инстинктивно оглянулся. Сзади, отрезая путь к отступлению, из тени вышагнули ещё двое. Капюшоны надвинуты на глаза, руки спрятаны в широких рукавах.

Засада.

В центре троицы впереди отделилась тощая фигура. Свистящий смешок резанул слух.

— Ну вот и свиделись, почтенный, — голос Щербатого был вкрадчивым, как шипение змеи. Парень откинул капюшон, и в свете далёкого фонаря блеснула его ущербная улыбка. — Говорил же — заблудишься. А теперь, гляди-ка, совсем заблудился.

Я медленно выдохнул, оценивая обстановку. Пятеро. Узкий каменный мешок — мой тесак остался в комнате наверху, на поясе пусто. Враги вооружены — видел отблески коротких, кривых ножей — любимого оружия портовой швали. Таким удобно резать кошели и глотки в тесноте.

Умен, гадёныш — не отстал днём. Проследил от Лестницы Цепей до таверны, выждал, пока стемнеет, и позвал друзей. Понял, что деревенщина вернётся той же дорогой.

— Я практик, — сказал ровно. Это не угроза, а просто факт. Предупреждение. — Подойдёте ближе — пожалеете. Я вам не нужен. Пропустите.

Тишина повисла на секунду, а потом взорвалась хриплым смехом. Один из тех, что стояли в капюшонах, сплюнул под ноги.

— Практик? Ты? — хохотнул он, поигрывая ножом. — Не смеши, мужик. Практики не шатаются по Бассо в драных штанах и без охраны. Кошель на землю, и разошлись. А то щас проверим, какого цвета у практика потроха.

Я быстро прикинул варианты. В кошеле на поясе — серебро и медь. Золото надёжно спрятано. Можно отдать, откупиться. Уйти живым и не привлекать внимания стражи шумом драки. Времени и так в обрез.

Но тело среагировало быстрее разума.

Задний — тот самый, что пас переулок ещё днём, не стал ждать переговоров. Видимо, решил, что жертва отвлеклась на разговор. Я услышал шорох подошвы по камню за спиной за мгновение до удара.

Никаких криков или предупреждений. Просто молчаливый рывок и удар снизу, нацеленный под рёбра, в печень. Профессионально, насмерть. Просто хотел меня завалить.

Мир сузился до одной точки. Я не думал — сработал инстинкт, вбитый в подкорку тысячами повторений «Пути Тлеющего Угля».

Скрутка корпуса влево. Лезвие свистнуло в паре сантиметров от бока, разрезая воздух.

Моя левая рука выстрелила вперёд, перехватывая запястье нападавшего. Пальцы сомкнулись, как клещи. Пятая ступень Закалки Тела. «Стальная Кровь». Моя хватка рассчитана на то, чтобы удерживать раскалённые щипцы и ворочать слитки весом в центнер.

Бандит дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но поздно — резкий рывок вниз и в сторону, с вложением веса всего тела.

Сухой хруск.

Бандит взвыл, выронив нож. Клинок звякнул о брусчатку. Я не дал ему упасть — толкнул плечом в грудь, отшвыривая на стену, чтобы освободить пространство.

Остальные замерли лишь на секунды.

— Вали его! — взвизгнул Щербатый.

Двое спереди бросились одновременно. Один метил в горло, второй пытался зайти сбоку, целясь в ногу.

Слишком тесно.

Я отступил на шаг, пропуская первый выпад. Лезвие чиркнуло перед носом.

В тесноте переулка преимущество не у тех, кто окружает толпой, а у того, кто контролирует дистанцию.

Не стал бить кулаком. Вместо этого вложился в низкий и тяжёлый удар ногой. Не изящный пируэт монахов, а грубый топчущий удар, которым ломают шлак. Прямо в колено ближайшему.

Коленный сустав выгнулся под неестественным углом. Мужик сложился пополам, захрипев, и рухнул, хватаясь за ногу. Второй, видя это, в панике махнул ножом наотмашь. Я не успел уйти полностью.

Острое жжение полоснуло по боку. Сталь рассекла ткань рубахи, но, встретившись с кожей, лишь скользнула по поверхности, оставив красную полосу.

«Железная Кожа». Четвёртая ступень. Обычная заточка портовой крысы не пробила Закалку.

Я увидел расширившиеся глаза нападавшего — ждал крови, а получил лишь царапину.

Не теряя инерции, прыгнул на деревянный ящик, стоявший у стены — тактический ход, использовать вертикаль, когда зажат. Оказавшись выше, получил пространство для удара.

Рывок.

Мой сапог врезался в лицо бандита. Хруст носовых хрящей прозвучал громче, чем крики. Голова дёрнулась назад, тело отлетело к противоположной стене и мешком осело на грязные камни.

В переулке повисла тишина, разрываемая стонами покалеченных.

Я спрыгнул с ящика, тяжело приземлившись на пружинящие ноги. Повернулся к Щербатому.

Тот остался один. Двое валялись у моих ног, ещё один подальше. А четвертый, видимо, сбежал.

Парень пятился, вжав голову в плечи. В темноте глаза казались двумя белыми блюдцами, полными животного ужаса. Нож в его руке плясал чечётку.

— Ладно… ладно, почтенный… — забормотал он, голос срывался на визг. — Моя ошибка… Бес попутал…

Он разжал пальцы. Кривой нож со звоном упал на брусчатку. Щербатый поднял пустые ладони, показывая, что сдаётся.

— Уже ухожу! Не было ничего! Я… я ошибся! Мира тебе, путник!

Щурбатый резко развернулся, едва не споткнувшись о собственные ноги, и рванул прочь из переулка, растворяясь в темноте так быстро, словно за ним гнались демоны.

Я остался стоять посреди переулка. Дыхание вырывалось из груди с хрипом от адреналина. Руки мелко дрожали. Я сжал и разжал кулаки, чувствуя, как по венам гуляет горячая волна.

Тело вспомнило. Пять лет я ковал крючки, точил ножи для домохозяек и улыбался рыбакам. Пять лет гасил в себе инстинкты бойца. И вот сейчас, в грязном переулке, против портовых отбросов, эти инстинкты проснулись. Взревели, требуя действия, крови и силы.