— Нет… — выдохнул король.

Он с силой сжал кулак, пытаясь унять дрожь. Костяшки побелели, сухожилия натянулись под тонкой кожей.

— Я не уйду тенью — не позволю…

Гнев придал ему сил. Теодорик толкнул стол, кресло отъехало назад. Он попытался добраться до дальнего края стола, где в беспорядке были свалены доклады разведки Дома Тайных Троп. Ему нужен тот свиток… Тот самый, в котором говорилось о звере.

Рукав мантии зацепил стопку книг. Тяжёлые тома в кожаных переплётах посыпались на пол, подняв облако пыли. Вместе с ними упал и неприметный тубус из почерневшей бронзы, закатившись под стол.

Теодорик грязно выругался, как не ругался уже лет тридцать. Кряхтя и морщась от боли в пояснице, наклонился — в глазах потемнело, кровь ударила в виски. Как же это унизительно — королю ползать у подножия собственного трона знаний.

Пальцы нащупали тубус. Крышка от удара отскочила, и изнутри выпал свиток пергамента. Не новый, но и не древний — лет двести, не больше. Теодорик хотел было отшвырнуть его и продолжить поиски доклада, но взгляд зацепился за печать.

Она треснула пополам, но рисунок был чётким.

Грифон, но не просто Грифон. В когтях зверя извивалась не змея, как на обычном гербе, а морское чудовище с рыбьим хвостом. Он знал эту печать — видел лишь однажды, в детстве, в секретном архиве отца. Это была личная печать короля Аурелиуса II — того самого, кто пытался пересмотреть итоги войны дипломатией, а не мечом.

Забыв о боли в спине, Теодорик поднял свиток. Дрожащими пальцами разломил остатки сургуча и развернул документ.

Пыль в луче догорающей свечи затанцевала быстрее. Тени в углах библиотеки словно подались вперёд, заглядывая через плечо монарха. На пожелтевшем пергаменте, выведенные почерком писаря, горели слова, способные поджечь мир.

«Охотничий Завет».

Глаза Теодорика впивались в строчки с жадностью голодного стервятника. Он поднёс пергамент ближе к огарку свечи, не замечая, как горячий воск капает на дерево.

Буквы, выцветшие от времени, словно наливались кровью, обретая новый смысл.

«…Дабы упредить распри и сохранить мир меж Короной и Вольными Городами, сим утверждается Охотничий Завет…»

Пальцы короля скользили по шершавой коже пергамента, пропуская вежливые формулировки, ища суть. Вступление, перечисление титулов, даты… Вот оно.

«…Сии воды, именуемые Лазурным морем, а также все течения к северу от Мыса Трёх Сестёр, признаются исконными охотничьими угодьями Короны Альдории…»

Губы Теодорика беззвучно шевельнулись, пробуя слова на вкус. Мыс Трёх Сестёр — сейчас это территория Лиги, но двести лет назад граница проходила именно там.

«…Любой духовный зверь, рождённый, обитавший или впервые замеченный в оных водах, подлежит первоочередному праву Короны на охоту. Его ядро, шкура и кости признаются собственностью Альдории, где бы зверь ни был настигнут впредь…»

Король оторвал взгляд от свитка — в тишине библиотеки дыхание звучало хрипло и прерывисто, но ритм сердца изменился — застучало, как боевой барабан.

Взгляд Теодорика упал на подписи внизу документа.

Там, рядом с размашистым росчерком Аурелиуса II, стояли витиеватые подписи Дожей того времени. Вальери, Гримальди, Сальери. Предки тех самых людей, что сейчас сидят в Палаццо Мариспорта и пьют вино, считая себя неприкасаемыми.

— Они сами это подписали, — прошептал король — голос вдруг обрёл твёрдость. — Собственными руками.

Он вспомнил доклад разведки, который читал пару недель назад. Левиафан. «Владыка Глубин». Согласно архивным записям, зверь впервые был замечен триста лет назад именно в Заливе Короля — в водах, которые этот Завет признаёт собственностью Альдории.

То, что сейчас чудовище спит в бухте Мариспорта, не имеет значения. Закон на стороне Короны. Старый, покрытый пылью, но не отменённый закон.

Лига утверждает: «Зверь в наших водах — значит, он наш».

Корона ответит: «Зверь рождён в наших водах — значит, вы храните наше имущество».

Это был не просто юридический казус, а клинок, который враг по глупости оставил на столе, и Теодорик только что нащупал его рукоять.

Король ухватился за край стола. Костяшки пальцев побелели.

— Встать, — приказал себе.

Тело сопротивлялось. Колени пронзило острой болью, поясница отозвалась прострелом, заставившим потемнеть в глазах. Теодорик стиснул зубы и рывком поднялся на ноги.

Отшвырнул трость, что с глухим стуком покатилась по ковру и выпрямился, впервые за долгие месяцы. Шатаясь, старик двинулся вглубь библиотеки, к восточной стене, где между стеллажами висела старая коллекция гравюр.

Вот он. В деревянной раме, потемневшей от времени, висела ксилография. Работа неизвестного мастера, вырезанная на доске столетия назад.

Левиафан.

Художник не пожалел чернил. Существо на гравюре было колоссальным — кошмарное переплетение китовой туши и змеиной грации. Оно вздымалось из волн, заслоняя луну. Чешуя, каждая пластина размером со щит, была выписана с тщательностью. Огромная пасть, усеянная рядами игл, распахнута, готовая поглотить целый флот.

Под рисунком витиеватым шрифтом выведено: «Владыка Глубин, Прародитель Вод, Тот-Кто-Спит».

Теодорик поднял руку — пальцы коснулись бумаги, обводя контур чудовища.

— Ты не легенда, — прохрипел он. — Ты не сказка для рыбаков. Ты — мой шанс.

Взгляд короля скользнул ниже, где за рамой желтела выписка из запретного алхимического трактата магистра Корнелиуса, которую Теодорик приказал найти ещё месяц назад.

Он знал текст наизусть, но перечитал снова.

«…Ядро Духовного Лорда моря, коего нарекают Левиафаном, содержит субстанцию, именуемую „Слезой Океана“. Оная субстанция, по свидетельствам древних, обладает природой Живой Воды… Император Южных Песков, владея подобным ядром, прожил две сотни лет, и смерть настигла его не в постели, но от кинжала…»

Две сотни лет.

Теодорик закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись десятилетия. Унижения. Компромиссы. Предательства. Он правил страной, стоящей на коленях — ему не хватило жизни, чтобы поднять её.

Ему не нужно двести лет, хватило бы и двадцати, десяти. Пяти лет полной силы, ясного разума и твёрдой руки, чтобы выжечь гниль из Великих Домов и вернуть Короне величие.

— Я не умру Королём-Никто, — прошептал, открывая глаза, в которых горел блеск безумца, увидевшего путь к спасению. — Я войду в историю как Объединитель.

Старик представил себе Ядро — сияющий сгусток первородной энергии, пульсирующий жизнью. Если легенды не врут, если в этом звере действительно течёт сила, способная обмануть время…

Губы короля растянулись в улыбке — оскал черепа, обтянутого кожей.

— Чёртовы морские свиньи, — произнёс он вслух, обращаясь к невидимым Дожам Лиги. — Вы сами дали мне это оружие. Теперь не смейте жаловаться, когда я пущу его в ход.

В тишине библиотеки раздался звук — резкий и чужеродный.

Стук в дверь — уверенный, и даже наглый. Так стучат те, кто считает, что им открыты любые двери.

Улыбка сползла с лица Теодорика, сменившись маской ледяного спокойствия. Азарт находки уступил место холодному раздражению.

— Ах да… — пробормотал, отворачиваясь от гравюры.

Король медленно, опираясь рукой о стеллажи, побрёл обратно к столу. Он должен сидеть, когда этот павлин войдёт — не покажет ему, как тяжело стоять на старых ногах. Но внутри уже не было той пустоты, что час назад — теперь там жил Зверь.

— Войдите! — каркнул старик.

Дверь распахнулась и в полумрак королевского архива ворвалась волна тёплого воздуха, несущая с собой приторный аромат апельсинов и мускуса — запах южных борделей, дорогих духов и чужой жизни.

Вслед за запахом, заставившим Теодорика поморщиться, вошёл принц Эймонд.

Он двигался не как подобает входить в покои государя — склонив голову и ожидая дозволения, а вальяжно, словно прогуливался по набережной под ручку с куртизанкой. Шёлк камзола ловил блики свечей, переливаясь золотой вышивкой. Светлые локоны, завитые по последней моде Вольных Городов, падали на плечи волнами. Лицо — гладкое, румяное, не знавшее ни северного ветра, ни тягот похода, сияло здоровьем, которое казалось оскорбительным.