Я медленно выдохнул, разжимая кулаки.

Старый, завистливый, спившийся Тито.

В голове качнулись мысли. Моя вина? Я пришёл в эту бухту, стал делать работу лучше, быстрее, качественнее. Рыбаки пошли ко мне. Тито остался не у дел. Это рынок. Это жизнь. Я просто искал своё место под солнцем, спасаясь от собственной тени. Но где-то глубоко внутри грыз червяк — если бы не пришел… он был бы плохим кузнецом, но живым и нужным. А теперь — никто.

Посмотрел на Энрике — тот ещё топтался, ожидая моей реакции. Наверное, ждал, что я побегу туда, или начну каяться, или… не знаю.

— Спасибо, что сказал, — произнёс я глухо.

Отлепился от стены и опустился на лавку, стоящую под навесом.

— Это хреновая новость, Щегол.

— Хреновая, — эхом отозвался Энрике.

Парень не уходил — стоял рядом, глядя на меня со смесью жалости и ожидания. Я смотрел на море, на блестящую рябь, но не видел её. Перед глазами стояло лицо Тито — красное, одутловатое, с петлёй на шее.

Этот мир жесток — перемалывает тех, кто не может стать твёрже. Тито оказался мягким железом. Закрыл глаза на секунду, вгоняя эмоции поглубже. Нет, я не возьму эту вину на себя — это его выбор и его слабость.

Но тяжесть на душе никуда не делась.

Обычно после плохих новостей наступает тишина, в которой тонут все правильные слова. Мы с Энрике молчали. Я сидел на лавке, уперев локти в колени и глядя на сверкающую поверхность моря.

Энрике топтался рядом — шмыгнул носом, пнул камешек носком сапога. Тень от навеса ползла по его лицу, делая черты острее и жёстче.

Меня вдруг накрыло волной раздражения — не на Тито, а на всю эту бессмысленную суету, на жадность, на глупость, которая толкает людей в петлю или в пасть чудовищам.

Я резко поднял голову.

— Так ты действительно сбрендил, Щегол?

Энрике вздрогнул от моего тона.

— Ч-чего?

— Я слышал, о чём вы шептались вчера в таверне, после того, как Брок устроил цирк, — прищурился, глядя на него снизу вверх. — Ты правда собрался идти со стариком Угрём на Левиафана?

Энрике замер, взгляд метнулся в сторону, потом вернулся ко мне, но без виноватости — в глазах загорелся упрямый огонёк. Парень помолчал секунду, потом решительно сел на лавку рядом со мной, но не близко.

— Понимаю, это звучит безрассудно, Маэстро, — заговорил тот быстро, словно давно репетировал эту речь. — Но что делать? Ты сам подумай — когда ещё выпадет такой шанс?

Он подался вперёд, и в голосе зазвенела юношеская горячность, от которой бывают только беды.

— Левиафан — наш! Он из этой бухты, понимаешь? Мы здесь родились, мы каждый камень знаем, каждое течение! У нас больше шансов увидеть его первыми, чем у этих столичных хлыщей с их картами и приборами!

Я слушал и не верил ушам. Перед ним был пример Тито — человека, сломленного переменами, а он сам лез в жернова, надеясь, что его не перемелет.

— Шансов? — переспросил холодно. — Шансов на что, Энрике? На то, чтобы сдохнуть первыми?

— На то, чтобы разбогатеть! — выпалил он. — Ядро, Кай! Ты слышал, что тот тип в шелках говорил? Целое состояние!

— Ты дурак, Щегол, — сказал я без злости. — Ты хочешь, чтобы половина жён в этой деревне надела чёрные платки? Чтобы дети остались сиротами?

Энрике отпрянул.

— Это не рыба, — я ткнул пальцем в сторону моря. — Это духовный зверь — самый сильный. Ты хоть понимаешь, что это такое? Он чихнёт, и твоя лодчонка разлетится в щепки. Он махнёт хвостом, и от вас останется только красная пена на воде. Вы для него — букашки. Пыль.

Энрике опустил голову, глядя на свои руки — сильные, с мозолями от вёсел и сетей. Молчал, и я думал, что достучался, но тот вдруг вскинулся, и в лице проступила такая злая обида, какой от него не ожидал.

— Тебе-то что⁈ — выплюнул парень. — Конечно, тебе легко говорить! Сидишь тут на своей скале, куёшь крючки, деньги имеешь, уважение имеешь! Тебе ничего не нужно!

Он вскочил с лавки и начал мерить шагами пятачок под навесом.

— А я⁈ Я всю жизнь гнию в этой дыре! Рыба, соль, вонь — и так до самой смерти, как отец, как дед⁈ Я хочу славы, Кай! Хочу денег! Хочу увидеть мир, хочу в Мариспорт, хочу носить не робу, а бархат! Хочу испытать удачу, чёрт подери! Почему я должен думать о ком-то ещё, кроме себя? Почему я должен думать о вдовах, если у меня даже жены нет⁈

Его крик повис в воздухе, спугнув чайку с крыши кузни.

Я смотрел на него — раскрасневшегося, взъерошенного, полного жизни и глупости, и видел не рыбака Энрике, а сотни таких же парней.

— Серьёзно ты это? — спросил тихо.

Энрике остановился, тяжело дыша.

— Да. Вполне.

Я покачал головой и отвернулся к морю. Солнце играло бликами на воде — бесконечное, равнодушное и прекрасное море.

— Я нашёл здесь свой дом, Энрике, — произнёс, не глядя на него. — Эта деревня — не дыра. Это большая семья. Тем она и сильна, что здесь все не только о себе думают, но и друг о друге. Угорь принёс мне рыбу, когда думал, что я голодал. Марина дала кров. Бартоло защитил от нападок.

Я замолчал, подбирая слова, которые могли бы пробить его броню эгоизма.

— Ты просто не понимаешь, какое это счастье — родиться здесь, в безопасности, среди своих. Для тебя это обыденность, как воздух — ты дышишь и не замечаешь, но многие этого лишены.

Перед взором на миг вспыхнуло другое поселение — Вересковый Оплот. Чёрные от гари брёвна частокола. Сладковатый запах разложения. Тела друзей, сваленные в кучу. Тишина, в которой не поют птицы, а только жужжат мухи. Видение ударило под дых, заставив сердце пропустить удар. Я не знал, что там сейчас.

Стиснул зубы, загоняя память обратно в темный угол сознания.

— Ты поймёшь это только тогда, когда потеряешь, — закончил еле слышно. — Вот и всё.

Энрике стоял сбоку — не видел его лица, но слышал, как тот переминается с ноги на ногу. Тяжелое сопение и шорох гальки. Разговор зашёл в тупик. Между нами легла пропасть опыта. Парень хотел сбежать из рая, считая его тюрьмой. Я сбежал из ада и знал цену этому покою.

— Ладно… — буркнул тот наконец. Энтузиазм из голоса исчез, осталась упрямая досада.

Он развернулся и пошёл прочь, ссутулившись.

— Только обижаться не надо, Щегол, — бросил ему в спину. — Ещё какая ерунда.

Энрике на секунду замер. Не оборачиваясь, дёрнул плечом.

— Не обиделся, — донеслось до меня. — Ещё какая ерунда.

Он повторил мои слова, но в его устах они прозвучали горько. Спустя минуту его фигура скрылась за поворотом тропы, ведущей к причалу. Я остался один под навесом, слушая крики чаек и шум прибоя.

Тяжесть легла на плечи. Мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного имени.

Старый, обрюзгший, вечно недовольный Тито. Двадцать лет он был здесь единственным, кто знал тайну огня и железа. Двадцать лет он чинил якоря, ковал гвозди и чувствовал себя нужным и важным.

А потом пришёл я.

Вспомнил, как в первый год он смотрел на меня свысока — молчаливый бродяга с Севера, считай ещё пацан, что он может? Потом с подозрением, потом со страхом. И, наконец, с ненавистью человека, у которого выбили почву из-под ног.

Виноват ли я?

Посмотрел на свои руки — эти ладони умеют творить чудеса, недоступные обычному смертному. У меня есть Система, есть знания из мира, где сталь плавят в электрических печах, а небо скребут стеклянные башни. У меня есть опыт, оплаченный кровью и безумием в Чёрном Замке.

Был ли у Тито шанс? Конечно, нет — это битва профессионального солдата с ребёнком, вооруженным хворостиной.

«Я просто искал своё место, — сказал себе, пытаясь заглушить голос совести. — Я выживал. Если бы делал работу плохо, то умер бы с голоду. Я делал её хорошо, и кто-то другой потерял своё место. Таков закон жизни — выживает сильнейший».

Звучало логично, но под рёбрами тоскливо заныло. Разве виноват Тито, что в его маленькую, понятную жизнь вторглась сила, которой он не мог противостоять? Он не был злодеем — просто деревенским кузнецом, который вдруг стал ненужным. И это ощущение ненужности затянуло на его шее петлю.