Щелк.

Клещи соскользнули. Тяжелая, всё ещё горячая заготовка вырвалась из губок, кувыркнулась в воздухе и упала прямо на босую ногу.

— А-а!

Крик был коротким и сдавленным. Пьетро отпрыгнул, как ошпаренный кот, и упал на задницу, хватаясь за стопу. Гвоздь покатился по земляному полу, шипя и оставляя за струйку дыма. В кузнице повисла тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием мальчика.

Ульф привстал с бочки, готовый броситься на помощь, но я поднял ладонь, останавливая его.

Пьетро не плакал — лицо исказилось, зубы сжались, а в глазах стояли крупные, как горошины, слёзы боли. Кожа на подъёме стопы покраснела и начала вздуваться пузырём — ожог был неглубоким, металл успел остыть достаточно, чтобы не прожечь до мяса, но всё равно это очень больно.

Мальчик посмотрел на меня снизу вверх — во взгляде жгучий стыд. Он уронил, испортил и подвёл.

Я медленно наклонился, поднял рабочие щипцы и подхватил гвоздь с пола. Спокойно подошёл к горну и сунул заготовку в угли. Потом вернулся к мальчику и присел на корточки.

— Больно? — спросил тихо.

Пьетро кивнул, шмыгнув носом, всё ещё держался за ногу.

Я протянул свои руки ладонями вверх — огрубевшая, дублёная кожа. Старые белые шрамы от порезов, похожие на тонкие нити. Розовые пятна от ожогов маслом. Чёрные точки въевшейся под кожу окалины, которую не вымыть ничем. Это не рука человека, а карта моих ошибок. Карта моего пути от Вересковых Холмов до этой кузни.

— Смотри, — сказал я. — Видишь?

Пьетро перевёл затуманенный взгляд с моей руки на свою ногу и обратно.

— Шрамы — это не страшно, Щепка, — произнёс, глядя в глаза. — Это новая кожа, которой обрастает кузнец. Каждый шрам, каждый ожог — это урок, который тело запомнило лучше головы. Теперь ты на всю жизнь запомнишь: нельзя суетиться с горячим железом.

Мальчик моргнул, и слеза, наконец, сорвалась с ресниц, прочертив дорожку по саже на щеке. Он быстро, сердито утёр её кулаком.

— Я… я понял, мастер, — просипел он. Голос ещё дрожал, но в нём появилась сталь.

— Вставай, — протянул ему руку. — Если можешь стоять — работай. Если нет — иди домой.

Пьетро ухватился за мою ладонь. Пальцы у него были тонкими, но хватка на удивление крепкой. Он поднялся, наступил на обожжённую ногу, поморщился, но устоял.

— Могу, — твердо сказал он. — Гвоздь ещё не готов.

Мальчишка заковылял к горну, уже не торопясь, внимательно глядя под ноги.

Я выпрямился и снова посмотрел в угол. Ульф сиял — широкое лицо расплылось в улыбке, он беззвучно захлопал в ладоши, словно увидел чудо.

— Пьетро будет кузнецом! — прошептал великан одним губами. — Пьетро будет кузнецом!

Я чуть заметно кивнул другу.

— Не торопись, Ульф. В жизни всё может быть. Всё зависит от мальчика.

«И не только от него», — добавил про себя, чувствуя привычный укол тревоги, который всегда прятался где-то под рёбрами. От обстоятельств зависит слишком многое — от того, кто придёт в эту бухту завтра, и от того, смогу ли я защитить то, что мы здесь строим.

Пьетро достал гвоздь из горна. Теперь двигался иначе — собранно и осторожно. Металл сиял солнечно-оранжевым светом. Огонь был с ним.

Тук. Тук.

Удары стали чётче.

Я отвернулся к выходу, позволяя мальчику закончить. Солнце уже поднялось высоко, заливая порог ярким светом, но вдруг этот свет заслонила тень.

Улыбка сползла с моего лица — на пороге стоял Энрике. Обычно веселый и шумный «Щегол» сейчас мял в руках шапку, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел куда-то в пол.

— Здорово, Щегол, — произнёс я ровно, вытирая руки ветошью. — Ты за заказом?

Энрике вздрогнул, словно очнувшись, и наконец шагнул внутрь.

— А? Да… Да, Маэстро. За крючками.

Я подошёл к верстаку и взял заранее приготовленный свёрток из грубой парусины. Внутри лежал десяток крючков на тунца — кованые из углеродистой стали, закалённые в масле, с двойным жалом. Моя лучшая работа за неделю.

Протянул ему свёрток.

— Держи. Острые, так что осторожнее.

Энрике принял заказ механически, даже не стал разворачивать ткань, чтобы проверить качество, хотя обычно любил поцокать языком, разглядывая изгиб жала. Просто сунул сверток в карман куртки.

— С-спасибо, Кай, — пробормотал он. — Слушай… с деньгами пока туго. Купец из Мариспорта за рыбой только в пятницу приедет. Я тогда сразу и занесу. Лады?

— Лады, — кивнул я. — Не горит. Знаю, как оно бывает.

В кузне повисла тишина, разбавляемая лишь сопением Пьетро, который снова принялся за гвоздь.

Энрике перевёл взгляд на мальчика. На секунду на его лице мелькнула привычная ухмылка, но она тут же сползла, превратившись в жалкую гримасу.

— Смену себе растишь, Маэстро? — спросил он, кивнув на Пьетро. Голос звучал фальшиво-бодро, с натужной хрипотцой. — В деревне бабы у колодца уже судачат, что ты мальца натаскиваешь, чтобы с собой забрать в Столицу.

Я хмыкнул, бросая тряпку на верстак.

— И ты туда же, Щегол? Что за чушь вы несёте? Какая Столица?

— Ну так… Тот хлыщ вчера в таверне…

— Мало ли что болтают пьяные и заезжие, — оборвал его, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Здесь мой дом. И Пьетро учится для себя, а не для столичных господ. Это всё байки и выдумки — не больше.

Энрике кивнул пару раз, слишком часто и быстро, словно болванчик.

— Да, конечно… Байки. Я так и думал.

Он замолчал — взгляд снова заметался. Парень почесал шею, поправил воротник, посмотрел на свои сапоги. Было видно, как его распирает что-то тяжелое, что он принёс с собой, но никак не может выплюнуть.

Я вздохнул.

— В чём дело, Энрике? — спросил прямо, понизив голос.

Он вскинул голову.

— Нам бы отойти, Кай. Надо перетереть. Не при мальце.

Я нахмурился. Энрике не был паникёром, но сейчас от него буквально фонило страхом и растерянностью.

Обернулся к углу.

— Ульф.

Великан поднял голову от деревяшки, которую строгал.

— Следи за Пьетро, — сказал я. — Если видишь, что идёт не туда или устал — лучше останови. Я скоро.

Ульф серьёзно кивнул, лицо приняло выражение предельной ответственности.

— Ульф проследит. Всё хорошо, Кай. Иди.

Я кивнул ему и махнул Энрике рукой на выход.

Мы вышли из душного полумрака кузни под навес. Здесь, на свежем воздухе, пахло солью и водорослями. Солнце уже начало припекать, заливая бухту слепящим светом, но Энрике, казалось, знобило — он подошёл к краю обрыва и уставился вниз, на камни, о которые бились волны.

Я прислонился спиной к тёплой стене кузни и скрестил руки на груди.

— Ну?

Энрике выдохнул, плечи ссутулились.

— Дело дрянь, Кай. С Тито дело дрянь.

Я почувствовал, как мышцы спины напряглись. Имя старого кузнеца давно не сулило ничего хорошего, но обычно это были мелкие пакости или пьяная брань.

— Что стряслось? Опять напился и буянил?

— Если бы… — Энрике повернулся ко мне. Лицо было серым. — Вчера вечером, после того, как старый Угорь тебя так представил столичному… ну, что ты мастер и всё такое… Тито совсем с катушек слетел.

Он сглотнул, кадык дёрнулся.

— Домой пришёл, заперся. А под утро соседи шум услышали, грохот. Взломали дверь, а там…

Энрике замолчал, подбирая слова.

— Повеситься он вздумал, Кай. Петлю на балку накинул.

Чайки продолжали кричать, волны шумели, но звуки стали глуше, как через вату. Я стоял неподвижно, чувствуя, как холод ползет по позвоночнику.

Повеситься. Старый дурак решил вздернуться.

— И? — спросил я. Голос прозвучал хрипло и чуждо.

— Живой, — быстро сказал Энрике. — Верёвка гнилая оказалась или узел не тот. Тито ж пузо себе на пиве отрастил за эти годы, тяжелый стал, как боров. Вот и не выдержала снасть. Рухнул он, только шею ободрал да ногу подвернул сильно. Лежит теперь, воет. Нора у него сидит, отхаживает.

Он нервно хихикнул, но в смехе не было ни капли веселья.

— Представляешь? Даже помереть нормально не смог. Верёвка лопнула…