В глазах Брока метнулся испуг — мужик рванулся ко мне, перемахивая через борт.

Тьма накатила волной, гася огонёк костра, перекрывая звуки, и я провалился в неё полностью.

Сперва не было ни боли, ни холода, ни липкого ужаса, что сковал грудь. Только чернота, в которой растворилось понятие времени, а потом появился звук.

Ритмичный шепот. «Ш-ш-ш…» — набегало. «Ш-ш-ш…» — отступало. Я открыл глаза, ожидая увидеть брезент повозки, но увидел синеву. Небо было пронзительно голубым — высоким и чистым, как в детстве. Моргнул, чувствуя, как тёплый ветер шевелит волосы.

Я сидел на горячем песке, который грел босые ступни. Передо мной, заполняя горизонт, расстилалась вода, сияющая бликами.

Море дышало, накатывая на берег волнами, оставляя на песке полосы белой пены. Воздух пах солью, йодом и нагретыми камнями.

— Где я? — спросил вслух, но голоса не услышал — слова растворились в шуме прибоя.

Впрочем, это не важно. Вообще плевать — здесь тепло, не нужно бежать, прятаться или убивать, чтобы выжить.

«Вольные Города, — подумалось лениво. — Брок не врал — здесь и правда рай».

Я улыбнулся, подставляя лицо солнцу. Внутри разливался покой, какого не знал… кажется, вечность. Хотелось просто сидеть, смотреть на воду и ни о чём не думать.

Перевёл взгляд на горизонт, где синева воды сливалась с синевой неба, и увидел точку — она росла, чернела, обретая форму — это был корабль, настоящий стальной гигант. Длинный белый корпус, хищный нос, разрезающий волны, и высокая труба посередине, из которой в небо валил дым.

Обычный сухогруз или пассажирский лайнер из моего мира — видел такие сотни раз. Видел в порту, видел на картинках, видел в кино. На корме трепетал красный флаг — я не мог разглядеть герб. Радость вспыхнула — это было что-то своё, родное. Привет из той жизни, которую потерял в огне рухнувшего дома.

— Эй! — вскочил на ноги, размахивая руками. — Сюда! Я здесь!

Корабль шёл уверенно, рассекая водную гладь, и я уже видел белую пену бурунов у форштевня. Спасение! Мой путь домой! И тут в мозгу щёлкнуло.

«Стоп. В этом мире нет пароходов».

В Альдории нет машин, нет стали такой чистоты, чтобы сварить корпус в сотню метров. Нет двигателей внутреннего сгорания и угля, который вращает турбины. Этот корабль — чужой, его тут быть не может.

А если его здесь нет… значит, и меня здесь нет.

— Нет… — прошептал я, и берег дрогнул.

Картинка пошла рябью. Солнце вдруг стало тусклым и плоским. Пароход на горизонте издал протяжный гудок, похожий на стон умирающего зверя, а затем начал удаляться. Уходил, растворяясь в дымке, забирая надежду, тепло и память о доме.

— Стой! — заорал я. — Не уходи! Стой!

Я рванулся к воде, пытаясь догнать, ухватить, остановить, но ноги стали свинцовыми. Белый песок превратился в топь, хватая за лодыжки и затягивая вниз. Я дёргался, пытаясь вырваться, но вяз всё глубже.

— ЭЙ!

Голос пропал. Я открывал рот, напрягал связки, но вместо крика вырывалось бульканье, будто лёгкие полны воды. Пароход исчез. Море почернело, вспенилось и рванулось ко мне гигантской волной, закрывающей небо.

Я зажмурился, ожидая удара… и мир взорвался. Боль ударила изнутри — меня подбросило, и затылок со стуком встретился с чем-то жёстким.

Распахнул глаза, судорожно глотая воздух. Сон о море и пароходе лопнул, оставив тошнотворную реальность. Мир вращался. Над головой был тент, в редких щелях проплывали верхушки деревьев и куски голубого неба. Желудок скрутило, к горлу подкатил ком — едва успел свеситься набок, и выплюнул горькую слюну с привкусом желчи и какой-то травы.

— Кха… хр-р…

Тело было чужим. Руки и ноги налились свинцом, мышцы подрагивали, как после лихорадки. Одежда липла к спине — я был мокрым насквозь.

— КАЙ!

Рёв над ухом заставил поморщиться. Громадная тень заслонила солнце — с трудом сфокусировал взгляд. Ульф нависал надо мной, лицо сияло.

— Кай проснулся! — прогремел детина, хлопая в ладоши. — Дядя Брок! Дядя Брок! Кай глаза открыл! Ульф говорил! Ульф знал!

— Да тише ты, медведь, оглушишь парня… — донеслось спереди.

Повозка дернулась и со скрипом остановилась. Козлы скрипнули под весом слезающего человека.

Через секунду брезент тента отлетел в сторону, и в проёме показалась голова Брока. Охотник выглядел помятым, под глазами залегли тени, но взгляд был злым и одновременно облегчённым.

— Очухался, значит? — прохрипел усатый, вглядываясь в моё лицо. — Живучий, гадёныш. Я уж думал, придётся мне тебя в ближайшей канаве прикапывать.

Я попытался приподняться на локтях, но сил хватило только на то, чтобы привалиться спиной к мешку с овсом.

— Что… — язык ворочался во рту, как распухшая деревяшка. — Что это было?

Брок сплюнул на землю, вытер усы и зло прищурился.

— Что было? А я тебе скажу, что было, герой хренов! — рявкнул тот. — Ты, умник, решил, что самый бессмертный? Попёрся ночью на болото, куда местные даже днём по большой нужде не ходят!

Ткнул в меня пальцем.

— И нацеплял на себя дряни! Болотный Клыкоуж! Слышал про такого? Нет? Мелкая тварь, но злая, как чёрт. Любит тепло и кровь дураков, которые сидят в гнилой воде!

Я молчал. Стыд обжёг щёки. Повёл себя как самонадеянный новичок, решивший, что система и опыт прошлой жизни защитят от всего.

— Прости, Брок, — прошептал сипло. — Я… хотел восстановить каналы.

— Восстановил? — съязвил охотник. — Ещё бы час, и восстанавливался бы ты уже в брюхе у червей. Ты хоть понимаешь, в какой заднице мы оказались?

Усатый замолчал, переводя дух — видно было, что Брок перепугался не на шутку.

— Как вы меня… вытащили? — спросил, меняя тему. — Я помню яд, он парализовал. Думал, конец.

Охотник хмыкнул, перестал сверлить взглядом и полез в карман жилетки.

— Думал он… Если бы думать умел, не лежал бы сейчас зелёный, как жаба.

Вытащил холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой — швы аккуратные.

— Девчонку свою благодари, — буркнул Брок, бросая мешочек мне на колени.

Я тупо уставился на серую ткань.

— Какую девчонку?

— Ту самую. Лизу — дочку трактирщицы, — Охотник отвернулся. — Когда ты вырубился — перенес в повозку, думал накрыть тебя, взял куртку твою новую, там и нащупал это в подкладке.

Взял мешочек трясущимися пальцами и развязал шнурок — внутри лежала смесь сухих синих лепестков и крошки желтоватого корня. Запахло горько и сладко одновременно.

— Синецвет и корень Жень-травы, — пояснил Брок, не оборачиваясь. — Она тебе зашила тайком, когда одежду передавала. Видать, сердце подсказало, что башку твою дурную спасать придётся.

Я сжал мешочек в кулаке. Перед глазами всплыло заплаканное лицо Лизы — девушка, которую считал наивной дурочкой. Она не знала, что случится, просто хотела позаботиться — тихо, без просьб и благодарности.

— Я заварил почти всё, что было, — голос Брока стал спокойнее. — Влил в тебя силком. Ты блевал дальше, чем видел, но, видать, помогло.

— Значит, я в порядке? — с надеждой спросил у него.

Охотник повернулся, лицо стало серьёзным.

— Нет, парень, не в порядке.

Мужик подошёл ближе, опёрся о борт повозки.

— Травы дали время — дней пять, может, шесть, если у тебя нутро крепкое. Потом эта дрянь доберётся до сердца, и тогда… — Брок выразительно провёл большим пальцем по горлу.

— И что делать?

— Нужно противоядие — настоящее, а не этот отвар. Нужен алхимик или травник толковый.

Я посмотрел на дорогу, убегающую вдаль. Солнце светило ярко, птицы пели, мир казался живым и беззаботным, но внутри тикал смертельный таймер.

— Где ближайшее место? — спросил усатого.

— Костяной Яр кажется, или Костяной Бор, не помню точно, — ответил Брок, глядя на юго-восток. — Старая деревня. Дня два пути, если повезёт с дорогой. Если там ещё живут люди, и если среди них есть знахарь… у нас есть шанс.

— А если нет?

— А если нет, то помрёшь, — просто ответил охотник. — Но до этого ещё дожить надо.