На глазах возглавлявшего знать посадника даже выступили слёзы, когда он говорил Владимиру о том облегчении, которое все они испытали, узнав, что слова Роговолда относительно его убийства оказались ложью. Счастливо улыбаясь, будто это был лучший день в его жизни, Тимофей Игоревич предложил сопроводить государя к его палатам, на что тот милостиво согласился.

– А кто открыл Роговолду ворота? – спросил Святослав. – Мы зимой в город попасть не смогли, а он без труда вошёл, хотя тогда Радонь даже не успела замёрзнуть.

Рында с замиранием сердца смотрел на высокие стены крепости, к которым медленно приближалась процессия. Его взгляд скользил по массивным башням, увенчанным серебряными маковками, и мощным воротам в несколько сажень высотой, украшенным искусной резьбой. Мальчик впервые оказался в столице, и её величественная неприступность вызывала у него восхищённый трепет.

– Сам-то он вряд ли смог бы взять такой город! – задумчиво добавил он.

– Предатели были и среди нас, – уклончиво отозвался Тимофей. – Но беспокоиться не о чем. Все они мертвы.

Вскоре процессия въехала в детинец. Стража у ворот внутренней крепости почтительно склонила головы, пропуская Владимира внутрь. Князь невольно сморщился, узрев разрушения, которым подверглась Храмовая площадь и её окрестности.

Он с тревогой оглядывал покрытые гарью стены, зияющие дыры в крышах изб и обгоревшие остовы знакомых с детства построек. Мужчина тяжело вздохнул, внезапно осознав всю тяжесть невзгод, которые пришлось пережить его родному городу.

– Палаты-то княжеские целы? – угрюмо осведомился он.

– Не совсем, – пожал плечами Тимофей. – Но я распорядился привести их в порядок, насколько это возможно.

– А что это за помост посреди площади?

– А это, князь, соорудили по моему приказу, – пояснил посадник. – Я подумал, что тебе будет угодно ещё раз венчаться на престол. Только теперь в столице и с настоящим Речным венцом.

– Возможно, позже. Пока есть другие дела.

Вереница всадников приблизилась к княжеским палатам. Взгляд Владимира скользнул по покосившемуся крыльцу и разбитым ступеням – молчаливым свидетельствам прошедших беспорядков.

– Я дома, – печально улыбнувшись, едва слышно произнёс он. – После стольких лет я вернулся.

Мурашки пробежали по спине князя. Спешившись, мужчина бросил поводья одному из своих воинов и направился ко входу. Его шаги были неспешными, он явно наслаждался моментом.

Скрипнув входной дверью, на крыльцо, шаркая ногами, вышел Захар. Сгорбившись, он прищурился, пытаясь разглядеть гостя.

Узнав Владимира, тиун широко улыбнулся и, звеня связкой ключей, поспешил ему навстречу. Они крепко обнялись. Оба почувствовали, как их сердца наполняются теплом.

– Дедуся Захар, сколько лет прошло! – тихо проговорил князь, разглядывая сморщенное лицо давнего знакомого.

– Уж третий минул! – дрожащим голосом ответил тот, глотая слёзы. – Я уж и не чаял снова свидеться. Тут такое было!

Губы старика дрожали. Казалось, он вот-вот лишится чувств.

– Знаю, дедуся, знаю. Об этом после поговорим. А сейчас лучше скажи – где матушка и братец? Истосковался я по ним, повидаться хочу!

Захар, округлив глаза, замер. Владимир почувствовал неладное и, нахмурившись, отстранился от тиуна.

– Что случилось? – спросил он. – Где Дмитрий? Где матушка?

– Они…

Управляющий хотел было ответить, но в его горле что-то булькнуло, и старик, вцепившись в плащ князя, зарыдал, сотрясаясь всем телом.

Владимир, ошеломлённый его внезапными слезами, растерянно обернулся на подошедшего к нему Тимофея. Посадник осторожно положил руку на плечо князя, словно пытаясь успокоить его, но тот лишь отпрянул, будто прикосновение обожгло его.

– Где моя семья, Тимофей? – сдавленным голосом спросил он.

– Тут, видишь ли, такое дело. Нет боле твоей матушки. Убита она Роговолдом. И брат твой тоже.

Эти слова упали на Владимира, словно тяжёлые камни. Он побелел, не веря своим ушам. На мгновение самообладание покинуло его. Открыв рот, мужчина ошарашенно смотрел на внушительную фигуру посадника, будто перед ним стоял призрак.

– Они… Убиты? – едва слышно переспросил он.

– Да. Дядюшка твой их в темницу заточил, а как бежать собрался – зарезал обоих. Видать, хотел весь род ваш вырезать, такая злоба в нём горела. Да покарает его Зарог!

Князь чувствовал, как земля под его ногами поплыла. Что-то внутри разом сломалось. В памяти мелькнули образы матери и брата, их глаза и лица. Теперь их нет. Убиты. Убиты Роговолдом!

Это не могло быть правдой. Руки мужчины затряслись, дыхание стало прерывистым. Он не мог поверить, что вся его семья, его родные люди – братья, отец и мать – все они исчезли навсегда! Владимиру вдруг захотелось закричать, обрушить весь свой гнев на Тимофея, на Роговолда, на весь мир, который так жестоко обошёлся с ними.

Но, проглотив застрявший в горле ком, он лишь спросил:

– Когда это случилось?

– Намедни, – едва слышно отозвался посадник. – Аккурат в тот день, когда захватчик покинул город.

– Где их тела?

– Бросил прямо в камере, – покачав головой, мрачно ответил Тимофей. – Я распорядился подготовить их к ильду. Сегодня на закате думали провести обряд.

Князь пошатнулся.

Неслышно, лёгкими шагами сзади подошла Лада и, взяв любимого под руку, помогла устоять на ногах. Выдохнув, Владимир прижался к ней. Девушка нежной ладонью коснулась его щеки и ласково заглянула в подёрнутые влагой глаза. Ощутив охватившую любимого дрожь, она, аккуратно поддерживая, повела его ко входу в палаты.

У самых дверей князь замер.

– Тимофей! – глухо позвал он посадника, не оборачиваясь.

– Слушаю!

– Я желаю лично зажечь костёр.

– Да, государь!

Поддерживаемый Ладой, Владимир растворился в тёмном чреве княжеских палат.

По раскисшей весенней дороге медленно плелись три лошади, шлёпая копытами по полным вязкой, жирной грязи лужам. Слева и справа простиралась широкая, безлюдная равнина, монотонная и унылая. Путники, покачивающиеся в такт движению, без интереса осматривали окрестности.

Одинокие деревья, всё чаще попадавшиеся по мере продвижения на юг, не добавляли разнообразия унылому пейзажу. Их чёрные, лишённые листьев ветви навевали тревожные мысли и были похожи на лапы хищных птиц, застывших в ожидании, когда беспечная жертва приблизится к ним слишком близко. Казалось, что они вот-вот изогнутся, вытянувшись над трактом, и вырвут у путников их единственное сокровище, которое они уносили всё дальше от Ротинца.

Связанный Ярополк лежал поперёк лошадиной спины, беспомощно болтая ногами в воздухе. Его рот был заткнут грязной тряпкой, не давая возможности говорить – парень мог только мычать. Однако даже эти звуки вызывали гнев Емельки: едва услышав их, он тут же бил княжича по голове тяжёлой рукоятью меча. Один из таких ударов оставил на лбу мальчика багровеющую рану, которая ещё не успела зажить и непрерывно сочилась кровью. Поэтому пленник предпочитал помалкивать и не привлекать к себе внимания рыжего разбойника.

Лица сообщников, выкравших его, были хмурыми. Ростислав, плетущийся сразу за Емелькой, был напряжён. Он понимал, что они продвигаются слишком медленно. Скорее всего, Мишка уже заметил пропажу и отправил за ними погоню.

Однако Емелька, мнивший себя главным, на деле оказался не слишком умным. Ночью он предпочитал спать вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом, открывавшимся после захода солнца – заморозками, которые сковывали землю и делали путь более проходимым.

Ростиславу казалось, что поведение рыжего неразумно и опасно. Возможно, тот переоценивал свою способность принимать верные решения.

Даже Федька осознавал это и, не умея держать язык за зубами, накануне вечером сказал об этом главарю. В результате между ними произошла ссора. Емелька, заносчиво глядя на сообщников, заявил, что у них молоко на губах не обсохло, и будет только так, как сказал он. Ростислав смолчал, чтобы не накалять обстановку, хотя считал, что его товарищ был прав. Склока затихла, но было видно, что рыжий всё ещё держит обиду на Федю. С самого подъёма они не разговаривали, и только завывание холодного, порывистого ветра нарушало тишину, в которой путники провели утро и день.