По северной улице мимо деревянных построек неслись люди. Слышались их вопли, падения, шлепки подошв по утоптанному снегу. Не сбавляя хода, женщина обернулась. Позади, догоняя бегущих, мчались люди в чёрном.

Из-за спины раздался женский крик – кого-то настигли.

До избы, где Ядвига ждала мать, оставалось совсем немного. Четыре десятка шагов. Холодный воздух рвал грудь, дыхание сбилось.

Три десятка. Женщина начала хрипеть. Ещё крик. Ближе.

Два десятка.

Ноги, обутые в тёплые катанки, налились свинцовой тяжестью, спина вспотела, ручьи пота побежали под одеждой.

Наконец Гедвика добежала до сеновала и, скрывшись за ним, осторожно выглянула из-за угла, стараясь отдышаться. На улице, покрытой красными пятнами, лежали десятки тел. Из хат выходили дружинники, вытирая клинки о сорванные с хозяев тряпки.

Сердце женщины провалилось в пятки. Она увидела, как вдоль ограды из жердей к её дому идут двое.

«Матерь-Земля, убереги!» – пронеслось в её голове.

Рывком развернувшись, хозяйка бросилась домой. Распахнув дверь, она закричала надорванным голосом:

– Ядвига! Ядвига!

– Да, мамочка! – отозвалась девочка из-за печки. – Почему ты так долго? Каша уже сготовилась, я достала!

Не говоря ни слова, мать крепко прижала дочь к себе. Вернувшись ко входу в избу, затравленно выглянула наружу. Дружинников не было видно – вероятно, они уже за сеновалом, а значит, совсем близко.

Держа дочь, одетую лишь в подаренное зелёное платье, на руках, Гедвика выскочила из хаты.

– Мамочка, что с тобой? – завизжала Яся. – Мне холодно!

Но женщина не слушала. Не было времени ни на одежду, ни на катанки. Ни на что. Прислушиваясь, будто зверь, к каждому звуку, она оббежала дом, надеясь проскользнуть в чащу и, укрывшись за деревьями, дождаться, пока княжич с воинами покинет селение.

Девочка уже догадалась, что случилось что-то страшное, и помалкивала, боясь навредить.

– Гляди! – послышался мужской голос. – Там, за хатой, баба!

«Увидели», – с ужасом поняла Гедвика. Она рванула в сторону видневшейся впереди линии тёмных стволов.

– Вон она! Хватай!

Будто загнанное животное, она понеслась к подлеску. Зацепившись ступнёй за ветку, валявшуюся в снегу, не колеблясь, выдернула ногу из катанки и продолжила бежать босиком. Крики, улюлюканье, топот за спиной нарастали – преследователи приближались.

Наконец, женщина достигла первых деревьев, но это мало помогло: направление её бега было очевидным. Дружинники следовали по пятам.

Гедвика понимала – вдвоём им не скрыться. Она выдохлась. Нужно было срочно что-то предпринять. Лихорадочно соображая, женщина принялась петлять, приближаясь к оврагам.

Эти рвы, в две-три сажени глубиной, были тут столько, сколько она себя помнила.

В детстве, играя с подругами, они считали, что эти продолговатые, похожие на рваные раны ямы оставил леший, ударив по земле гигантской лапой с когтями, длинными, как стволы сосен. Тогда, стоя на краю этих пересекающих друг друга песчаных ложбин, напоминающих лабиринт, они косились по сторонам, боясь, чтобы лесной дух снова не вышел из леса и не увидел их.

Теперь, через много лет, Гедвика снова со страхом оглядывалась, замерев у песчаного обрыва. Только теперь она боялась вовсе не лешего.

– Ядвига, беги туда, – велела она, едва шевеля губами. – Через овраг, вглубь леса.

Она указала рукой на густую чащу за рвом.

– Беги, что есть мочи. Не оглядывайся!

– Нет! – девочка зарыдала, крепко прижавшись к матери.

Гедвика с усилием оторвала ребёнка от груди.

– Беги! – ей удалось прокричать эти слова шёпотом. – Сейчас же!

– Ты ведь найдёшь меня? – всхлипывая, спросила Яся, глядя на женщину снизу вверх.

– Да, сегодня же, – быстро ответила мать. – Только беги. Не останавливайся.

Она залезла рукой под одежду и сняла с шеи простую, вырезанную из чернодерева добригу на бечёвке. Недолго думая, надела её на дочь и, наскоро поцеловав в щёку, повторила:

– Беги!

Заливаясь слезами, Ядвига сделала шаг в сторону рва.

– Да беги ты уже! Или ты меня не слышишь?

Девочка, повернувшись, побежала. Сначала медленно, затем быстрее. Сидя на корточках, мать глядела, как развеваются на ветру её белоснежные волосы.

– Убереги тебя Матерь, – проглотив подступивший к горлу ком, прошептала она.

Встав на ноги, Гедвика обернулась. Сделала несколько шагов обратно, навстречу преследующим её дружинникам, и остановилась. Ждать пришлось недолго. Несколько мгновений – и два крепких мужика выскочили из тени деревьев.

– Попалась! – криво усмехнулся один из них, широкоплечий детина, обнажив гнилые зубы.

– От нас не уйдёшь! – плотоядно добавил второй, рябой, с длинным, пересекающим лицо наискось шрамом.

Гедвика молча поджала губы. Она решила, что не произнесёт ни слова. Мать не хотела, чтобы Ядвига услышала её голос и решила вернуться.

– Вчера в Лихом конце посада были волнения, – бесстрастно докладывал Иван. – Люди, около пяти десятков, пытались прорваться в амбар, где хранится еда для городской стражи. Завязалась потасовка. Убили нескольких бойцов.

– Сколько именно солдат убито? – уточнил Роговолд, делая пометки на лежащем перед ним листе бумаги.

– Трое, князь. Затем десятник вызвал подмогу, и амбар удалось отбить.

– Что с нападающими? Кто они?

– Простые горожане. Большинство разбежалось. Остальных перебили. Некоторые перед смертью выкрикивали крамольные слова…

– Да? – государь заинтересованно поднял глаза на помощника. – Какие именно слова?

Докладывая Роговолду о событиях минувшей ночи, голова стражи стоял прямо, по-военному, глядя перед собой. Яркое полуденное солнце проникало сквозь окна покоев, освещая его усталое, изнурённое лицо. Услышав вопрос, обычно невозмутимый Иван на мгновение замешкался, не решаясь повторить вслух дерзкие фразы бунтовщиков.

– Говори, – надавил Роговолд.

– Они заявляли, что ты, князь, эм… – мужчина начал было подбирать слова, но, не найдя подходящей замены, всё же решил передать их так, как ему сообщили. – Что ты – проклятие Радограда. Что истинный правитель – Владимир Удатный, а ты – Роговолд Разоритель Рода.

Закончив свою речь, он опустил глаза, словно устыдившись произнесённого только что. Государь, тяжело вздохнув, отложил перо и, опершись руками о подлокотники кресла, медленно поднялся. Казалось, за эти дни он постарел. И без того худое лицо осунулось и побледнело, кожа приобрела сероватый оттенок, делая его похожим на тяжело больного человека. Поджав губы, он подошёл к окну, выходящему во двор.

– Твои подчинённые хорошо проявили себя. Бунтовщиков следует жестоко наказывать. В последние минуты жизни, осознав, что бояться больше нечего, люди часто говорят то, о чём предпочитали помалкивать. Возможно, тех, кто считает Владимира истинным князем, больше, чем мы думаем. Намного больше. Необходимо увеличить количество наушников в городе и строго карать всех, кто осмелится распространять эти речи.

– Да, кня…

Внезапно раздался громкий, нетерпеливый стук в дверь. Оба – и государь, и голова стражи Радограда – удивлённо переглянулись.

Роговолд, не ожидавший гостей в столь ранний час, громко спросил:

– Кто там?

– Князь, это Савелий, сотник! – раздался обеспокоенный, срывающийся на крик голос. – Впусти, ради Владыки, беда случилась!

– Входи! – поглядев на Ивана, разрешил тот.

Дверь с грохотом распахнулась, словно от удара, и в покои вихрем ворвался дружинник. Его длинные волосы разметались в беспорядке, щёки пылали, а кожа блестела от пота. Глаза Савелия были широко распахнуты, дыхание – шумным и частым. Было очевидно, что сотник приложил все усилия, чтобы как можно скорее донести важное сообщение.

– Ты будто навью встретил! Что случилось, говори! – спросил Роговолд, обеспокоенно глядя на него.

– Сегодня одна из дружинных изб… Три сотни человек… Сгинула!