— Пост, молитвы, исповедь и таинство Миропомазания, да? — шмыгнула носом Элиза. — Очиститься и принять Господа?

— Этот урок вы хорошо выучили, — с одобрением кивнул отец Георгий. — Идите к своему духовнику. Или в любой другой храм, где вам будет спокойно.

Кот Дымок за все время разговора так и не спрыгнул с колен Элизы. Он снова лизнул ее в щеку, жалея и поддерживая.

— Вы слишком много плакали, — охранитель по-отечески прикоснулся к ее плечу. — Отправьтесь в монастырь, дитя. Простая работа, пост и молитва помогут вам обрести покой в душе. Начнете с трудничества[6], а дальше — как Бог даст.

Элиза почувствовала горячую волну, прилившую к щекам.

— Мне так стыдно, — сказала она, не поднимая глаз. — Я даже не подумала об этом… И уроки… Плохая я прихожанка.

— Ничего, — улыбнулся он. — Я напишу письмо настоятельнице обители Святой Елены, она позаботится о вас.

Элиза дернулась, как от удара. Щеки запылали еще жарче, дыхание перехватило, прилив сил, как от опасности, заставил ее выпрямиться.

— П-простите, святой отец, — сказала она прежде, чем успела подумать. — Обо мне и так слишком много… заботились. Ничего хорошего из этого не вышло. Не нужно. Спасибо вам за участие, спасибо за вашу доброту, за помощь… — Элиза говорила быстро, как будто боялась, что охранитель остановит ее, — но я постараюсь справиться с горем сама. Я все выполню, я приду к Причастию, но не нужно заботы!

— Жаль, что не смог помочь вам больше, сударыня, — отец Георгий почти скрыл разочарование. Оно прозвучало знакомой трещинкой в голосе, сожалением о невозможности приказа.

— Благословите, отче, — преклонила колени Элиза.

Проводив ее, отец Георгий долго смотрел на полученные бумаги — свидетельства воровства нескольких высших иерархов церкви. О них в папках, принесенных порученцем Архиепископа, не было ни слова.

Много лет назад полуоглушенный охранитель Жар-Птица так смотрел на вампира, не заметившего в своих потрохах полметра стали и несколько свинцовых пуль.

Пристально смотрел.

Выдирая кол из плетня.

Это была, пожалуй, лучшая карета из всех, в которых Элизе доводилось путешествовать. На мягких рессорах, с новейшими каучуковыми шинами. Внутри горела небольшая жаровня, рамы окон и край дверей проклеены войлоком, защищая от злого осеннего ветра так хорошо, что внутри оказалось теплее, чем дома в гостиной.

Моросил промозглый дождь, вязкая слякоть хлюпала под копытами пары лошадей. Смотреть на дорогу не хотелось — серое небо, серо-зеленый лес с вкраплениями забрызганного грязью золота последних не облетевших листьев. Тоска…

Элизу слегка потряхивало. Не только из-за дорожных ухабов — рессоры с успехом сглаживали ямки и бугры. Ей было не по себе от странного, прежде неизведанного чувства.

Она что-то делает сама.

Не потому что так принято, не потому что так пожелал кто-то, имеющий право ей приказывать. По собственному желанию и разумению. Указывать на просчеты кавалергардам и ставить им условия — это вам не шторы для гостиной выбирать. Жаль, что на вопрос о муже ответ известен. Ее всеми силами постараются убедить в том, что Пьер действительно мертв.

— Господин фон Раух, — окончательно осмелела Элиза. — Простите, если задаю неудобные вопросы… Но… Почему отца не казнили? Я благодарна императору за милосердие, но — почему?

— Резонное недоумение, — кивнул он. — Павел Николаевич Лунин обязан жизнью вашему мужу и абсолютной бесчувственности канцлера Воронцова.

Элиза удивленно распахнула глаза.

— Как это? При чем тут Пьер?

Фон Раух открыл дверцу шкафчика в углу кареты. Там оказался небольшой, но весьма разнообразный бар. Он окинул взглядом пузатые бутылки, выбрал одну из них и разлил по стаканам густой коричневый напиток. Чуть скривился, достал высокий стакан и наполнил его чистой водой. Поставил на столик перед Элизой вазочку с орехами и темным шоколадом.

— Глотните, сударыня. Это ром.

Элиза покачала головой — пост! — и протянула руку к воде. Она оказалась холодной, от глотка по горлу разлилась приятная прохлада — очень кстати в теплой карете. Элиза немного расслабилась.

— Спасибо, — выдавила она слабую улыбку.

— Не стану вдаваться в детали… — осторожно начал кавалергард. — Я не убил вашего отца на месте исключительно потому, что очень хотел выяснить, кто еще состоял в заговоре. Но Павел Николаевич молчал на всех допросах. Применять пытки к дворянину из Золотой Книги Родов мы не могли, а на уговоры он не реагировал. Ровно до гражданской казни. Как только она состоялась — вполне мирно объяснил, что хотел таким образом списать с вас долги, а канцлера убивать и не собирался.

— Да, Пьер говорил об этом, — у Элизы защипало в глазах. — Он сказал, что отец гениально нашел прореху в имперских законах.

— О, да, — согласился кавалергард. — Гениально. Но факт покушения состоялся, должна была состояться и смертная казнь — и тут в дело, простите за прямоту, со всей наглостью влез ваш супруг. Я не знаю, каким чудом этот юный нахал добрался до канцлера. Петр получил аудиенцию и сумел убедить Воронцова в полезности своего тестя. Основная суть его доклада: «Если Лунин нашел одну дыру в законодательстве, найдет и еще. А вы как раз переписываете налоговый кодекс, вам точно нужны те, кто будет искать законные способы уклонения от уплаты. Лунин все равно под замком — так пусть искупает вину службой».

Элиза глубоко вздохнула и сделала еще один глоток воды.

Сдержать слезы снова не удалось.

«Пьер, может быть, ты и любил какую-то кавалерист-девицу, но то, что ты сделал… Спасибо», — Она вздохнула еще раз и попросила:

— Не обращайте внимания, пожалуйста. Вдовы часто плачут… Продолжайте!

— Это почти конец истории, — в голосе фон Рауха было отчетливо слышно сочувствие. — Воронцов, хоть и имел бледный вид из-за раны, отправился к императору просить помилования для своего несостоявшегося убийцы. Наш канцлер всегда ставил пользу дела превыше всего. Плевать он хотел на эмоции, если что-то или кого-то можно использовать на благо Империи. Так что сейчас Павел Лунин, заключенный неопределенного сословия, работает одним из независимых экспертов по налоговому законодательству. В числе прочих. Ваш муж умеет удивить… Простите, умел.

Элиза промокнула лицо платком, подняла глаза на фон Рауха и горько спросила:

— Но почему Пьер не сказал мне ни слова? Это было тайной? Или он просто не хотел меня волновать? Не воспринимал всерьез? — голос сорвался, Элиза жалко пискнула на последнем слове. Взяла себя в руки и продолжила ровным голосом: — Я учила слуг составлять букеты и выбирала интерьеры для комнат, я сходила с ума от тоски, а он молчал… Видимо, я не годилась для важных разговоров.

— Это было и остается государственной тайной, сударыня, — успокоил ее фон Раух. Но Элиза почувствовала нотку фальши в его словах.

«Прилепится к жене своей, и будут два одною плотью», — вспомнила она Евангелие. С плотью все получилось неплохо, а вот с разумом… Сложно воспринимать всерьез скучающую дамочку с букетами.

Фон Раух смотрел в окно — видимо, не хотел ее смущать. Элиза вытерла слезы и тоже повернулась к залитому дождем стеклу, за которым мелькали поля и перелески.

Она откинулась на спинку дивана и стала проваливаться в дрему. Никакая тьма из кошмаров ее больше не беспокоила. Это было настолько приятно, что Элиза улыбнулась, несмотря на жгущую обиду на мужа.

Особенно больно было от того, что с этой обидой придется справляться самой. Не на кого накричать, никто не придет с извинениями, и самой ей не перед кем извиняться.

Не надо. Не думай об этом. Просто попробуй заснуть.

Элиза приоткрыла глаза, устраиваясь поудобнее, и увидела, как фон Раух долил себе рома и достал книгу — «Похождения бравого пивовара Гюнтера Штольца в Заозерье».