Она не заметила, как подошел Горазд. Немудрено — княжьи дружинники умели ходить бесшумно, если надо. А уж Горазд, большой мастак в лесных делах, и подавно.

— Я как тебя у дружинного дома увидел, сразу понял — меня высматриваешь. Вот и пошел за тобой. Что случилось, Мирушка?

Княжна с Гораздом вместе выросли. Он рано остался сиротой, рос при дружине, на княжьем дворе. Им было по пять зим, когда княжна с Горькой первый раз взялись за руки и убежали к колодцу, ловить лягушек. Теперь Горазд стал справным парнем, уже не отроком — гриднем! Усы скоро отрастит, вон, пробиваются уже, рыжие…

В последние годы Мирушке строго пеняли: негоже, мол, княжне водиться с простым дружинником. Что говорили Горазду, и говорили ли вообще — он не рассказывал. Но встречи стали все реже и реже, даже таиться приходилось.

Его она искала глазами у погребального костра. Кто бы спросил княжну — зачем? Не ответила бы.

Горазд бережно взял ее руки в свои — от его ладоней стало тепло, будто сидишь не на бревне в лесу, а дома, у печки, пьешь горячий сбитень…

Не будет больше дома.

Княжна вздрогнула и отвернулась. Горазд сел рядом, обнял ее, укрыл своим плащом и погладил по мокрым волосам. Даримира уткнулась лицом ему в плечо.

— Промокла совсем, — сказал Горазд, — пойдем.

Придерживая за плечи, он подвел княжну к вековой ели, опустившей лапы до самой травы. Густые иголки не пускали дождь к земле, хранили сухой, ароматныйковер из хвои. Будто крошечный домик, закрытый от всего мира.

Горазд снял с княжны промокший до нитки плащ, накинул свой, кожаный и теплый, и снова крепко ее обнял.

— Ты чего, Мирушка? Князь в Нави теперь, проводили, как должно, все хорошо.

Княжна, всхлипнув, собралась соврать, что скучает по отцу, но вместо этого, неожиданно для себя самой, подняла голову и посмотрела Горазду в глаза.

— Не отец он мне. Я подменыш полевой, — голос чудом не сорвался, и княжна договорила. — Тварь из двух миров, из Яви и Нави. Родилась там, живу здесь… Слыхал ведь, какую жертву богине надо?

Княжна почувствовала, как затвердели руки Горазда, до того ласково ее обнимавшие. И тут же снова стали мягкими и нежными.

— Ты с чего взяла? — он осторожно убрал с ее лица мокрую прядь волос.

— Знаю, — всхлипнула княжна, — я с Перунова обрыва упала, пара царапин осталась. Помнишь, как там дед Жилко переломался?

— Повезло тебе, бывает, — пожал плечами Горазд, — это там ты так пальцы изувечила?

— Там. Не перебивай, пожалуйста! Потом меня полевик за свою принял. А сегодня Богодея приходила — звала обряд проводить! Мол, обряд темный, ночной, женский, и мне его рядить надо, раз я из княжьего рода одна девка и есть… И брату велела ни слова не говорить! Он князь, мужчина, все дело испортить может!

— И что? — уже намного серьезнее спросил он.

— Гораздушка, не строй из себя дурака! Сам же все понимаешь! — княжна говорила тихо, быстро и отчаянно. — Какой обряд на урожай может девка провести, хоть какого она будет рода? Тут баба мужатая нужна, да чтоб с детьми… Я могу разве что девичество свое на алтаре отдать, затем меня Богодея и звала, да и то весной это надо делать!

Горазд непределенно хмыкнул.

— Не нужно оно никому, девичество мое! — княжна махнула рукой, — Кровь моя нужна! Корни дуба поить, потому что тварь двух миров — это я и есть! Богодея, видно, меня пугать не хочет, чтоб не сбежала. Вот и мелет чушь всякую.

— Ты уверена?

— Еще как уверена. И самое главное, — помедлив, тихонько добавила Мирушка, — отец меня всю жизнь тварью и выродком звал. Теперь понятно, почему. Мы думали, он разум потерял от горя, когда княгиня его умерла — а там горя намного больше было… Знал он! Знал, что я подменыш, а не родная дочка! Имя мне дал — не родовое, чужое, потому что чужая я ему! Видно, как в сказках, взяли с него страшную клятву, что не выдаст, кто я — а ненавидеть подкидыша ему никто не мог запретить!

Горазд передернул плечами. Пошевелился, устраиваясь поудобнее, оперся спиной на еловый ствол. У Мирушки слегка кружилась голова — трудно в таком признаваться, пусть и самому близкому другу. Брату говорить точно нельзя. Да и какой он брат? Он той княжне брат, которая…

Мирушке даже думать о ней не хотелось, как о «настоящей». Княжна — она, Мирушка, другой нет! И если за это придется жизнь отдать — что ж, так тому и быть. Настоящая княжна, если может народ спасти, пусть и ценой жертвы великой — спасает. Князьям должно за народ перед богами стоять.

Мирушка вдохнула полной грудью густой еловый запах, в голове чуть прояснилось.

— Как все сложно-то! — хмыкнул Горазд, — полевики, подменыши, обряды… — Он осторожно взял княжну за ладонь и провел пальцем по еле заметному в полумраке маленькому шраму. — Помнишь?

— Еще бы, — усмехнулась она, — мы в боярский сад за яблоками лазали, я споткнулась, упала на руку… Как мы удирали! Но сейчас-то какая разница?

— У меня на ноге тоже маленький след есть. От занозы, которую ты вытаскивала.

— Это не заноза была, — прошептала княжна, — это было бревно.

Она прекрасно помнила жуткую длинную щепку, на которую Горька наступил. И как он шипел от боли, но не вскрикнул. Как она жевала лечебную траву, перебинтовывала втихомолку, чтобы никто не узнал, что отрок Горазд охромел, а то могли не взять в поход…

— Ты зачем в воспоминания ударился?

— Ну и кто тут дурочку из себя строит? — грустно улыбнулся Горазд. — Мне все равно, кто ты — княжна, подменыш, дух лесной, кикимора болотная… Не дам я тебя в жертву. Сейчас я тебя тут оставлю, ненадолго. Смотри, не выбирайся — промокнешь. Сам в город вернусь, коня возьму, и уедем отсюда. Пойдешь за меня, Мирушка?

— Ты на подменыше жениться хочешь? Я ж не человек!

— Скоморох сказывал, что и на незнакомых лягушках женятся, — усмехнулся Горазд, — а тебя я давно знаю.

Мирушка охнула, покраснела и снова спрятала лицо у него на груди. Еще чуть-чуть, еще капельку, продлить недолгое счастье, в котором есть дорога в неведомые земли, есть близкий и родной Горазд, есть жизнь… Еще чуть-чуть…

— А Гнездовску под дождем тонуть, а потом зимой от голода умирать? — чуть слышно сказала она. — Моя кровь богиню порадует, она плакать перестанет, дожди эти жуткие кончатся…

Горазд чуть вздрогнул, но рук не разомкнул.

— Что, лучше в жертву, чем за меня пойти?

— Тебе зачем жена на полтора дня? — грустно прошептала княжна. — Мне завтра, ближе к полуночи, к полной луне, сюда прийти нужно. Я больше всего на свете с тобой сбежать хочу, но нельзя так! Я должна!

— Не женское это дело, собой жертвовать! Это воины должны умирать, не девки!

— А что, баба, когда в родах умирает, как мама моя… — княжна осеклась, — как княгиня? Она собой не жертвует? У всех своя война, у всех — ради жизни, и у всех — насмерть… Я княжна. Я не могу сбежать, когда городу нужна.

Он чуть-чуть отстранился, нежно взял ее за подбородок и заставил посмотреть в глаза.

— На полтора дня, не на полтора… На всю жизнь. Отвечай, Даримира Ратиборовна, пойдешь за меня?

Даримира зажмурилась, как перед прыжком в омут, чуть помедлила и кивнула:

— Пойду.

— Ух ты, какой! — услышали они звонкий женский голос.

— Не ори, не дома, — ответил ей кто-то скрипучий. — И дома лучше б не орала.

Горазд беззвучно хмыкнул, удивленно приподняв брови, приложил палец к губам княжны — молчи! и бесшумно выскользнул из-под елки, посмотреть на незваных гостей. Тяжелые ветки не шелохнулись.

Мирушка, стараясь не шуметь, попыталась углядеть хоть что-нибудь сквозь еловые лапы. Чуть сдвинула ветку, получился крошечный просвет.

Под дубом, там, куда сквозь густую крону не долетал дождь, нетерпеливо покачиваясь с носка на пятку, стояла девка. В широком плаще, мужской расшитой рубахе, портках и высоких сапогах. На поясе висел тяжелый нож. Девка была очень знакомая, и одновременно — пугающе чужая.

— Отойди! — велел девке скрипучий голос. К дубу подошел полевик — старый, седой, с длинной окладистой бородой и в громадной соломенной шляпе, по которой стекал дождь. Не тот, с которым княжна давеча повстречалась — от этого так и несло силой. Вождь. Царь.