Панкратий встал и, сделав несколько шагов, налил себе вина. Жадно выпил. Утёр тонкие губы рукавом белой рубахи, оставив на нём красные следы.

Руки архиезиста дрожали.

– Я не буду этого делать, – выдохнув, произнёс он.

– Будешь. Конечно же, будешь, – без интереса отозвался посадник, листая Зикрелáт, взятый им со стола. – А не то кто-нибудь расскажет уважаемому боярину Стегловитому о том, чем ты тут занимался с его сынком. А он мужик суровый. Публичный дом в посаде держит. Говорят, что тем, кто не платит, там хер отрезают. Так что не советую тебе его злить.

– Он не узнает, – беспомощно пробормотал Панкратий. – Мальчик не скажет!

– Да брось ты! Как дитё, ей-богу! – махнул рукой Тимофей.

Он взмахнул рукой, и священная книга со шлёпком упала обратно на столешницу.

– Сознается, коли надавить. А не сознается он – скажет другой. Внук Залуцкого у тебя экзериком был. Его отец, кстати, тоже в Думе сидит. Младший сын Трогунова – тоже. А губа-то у тебя не дура! Всех боярских детей перебрал! Откуда только силы на них берёшь в таком-то возрасте? – задумчиво спросил посадник, но тут же сам догадался: – А, что это я – Владыка даёт, конечно!

Панкратий снова выпил и со вздохом опустился в кресло, в котором недавно сидел его злополучный гость.

– Ты не удивляйся – я о твоих похождениях давно знаю. Стража-то городская сколько лет в моих руках. Уж поверь, один мальчишка не донесёт – другой разболтает. Дети, что с них взять! Совершенно не умеют хранить тайны. А коли хотя бы один сообщит – все тут как тут будут! Представляешь, что с тобой случится, светлейший, когда бояре обо всём узнают?

Настоятель поднял голову. Неотвратимость угрозы на несколько мгновений сделала его тем, кем он и был – могущественным владыкой, словам которого внимают тысячи людей.

– Ты смеешь угрожать архиезисту в доме бога? – грозно произнёс он, предпринимая новую попытку осадить посадника. – Не боишься его гнева?

– Не боюсь ли я угрожать тебе в доме Зарога? – усмехнувшись, переспросил Тимофей. – Это очень интересный вопрос. До зикурии ещё есть время, можем и его обсудить. Видишь ли, я пришёл прямо перед службой не просто так, а с расчётом, что ты не успеешь донести о моей просьбе Роговолду. Поэтому я могу беседовать с тобой хоть до самого твоего восхождения на алистомель.

Посадник почесал затылок, собираясь с мыслями, и начал:

– Я думаю, вам, езистам, удобно говорить, что храм – это жилище бога. Это будто делает вас выше остальных, ведь вы главные здесь. В его доме. Он, дескать, живёт тут и вы рядом с ним. Соседи самого Владыки, выходит.

Все на вас смотрят и думают: разве может простой человек жить в доме всемогущего бога? Нет, конечно! Значит, все езисты – особенные. А вы и не спорите, вам выгодно, чтобы все так думали!

Панкратий поджал тонкие губы. Слова Тимофея были ему неприятны.

– А вот другой, обычный прихожанин, в этом доме жить не может, ему разрешается только приходить иногда. Ты тут хозяин – а он просто гость. Вы пускаете сюда людей, наряжаетесь в ослепительные одежды и, стоя рядом со статуей, смотрите на всех сверху вниз. Вы хотите, чтобы остальные думали, будто езисты не такие, как они. Что вы, старики в белых тряпках – приближённые к Владыке. Будто у вас есть часть его силы, мудрости и чего-то там ещё.

Вы смогли убедить всех, что Зарог любит вас больше других и что только вам он открыл свои тайны и лишь через вас говорит.

Вы внушили другим, что не подчиняться вам, езистам, значит не подчиняться Зарогу, и за это каждого ждёт ужасное наказание. После смерти, конечно. Ведь это очень удобно, когда никто не знает, есть ли оно, наказание это или нет его вовсе. А то вдруг все поймут, что можно слать вас с вашими проповедями на все четыре стороны! Кто тогда будет слушать таких как ты? Никто.

Но я-то знаю правду. Вы – просто кучка лицедеев, каждый день играющих одну и ту же роль так усердно, что сами поверили в неё. Решили, что вы особенные!

А вот я думаю, что нет у вас никакой мудрости, и никто не говорит через вас, кроме ваших собственных бесов, коих у вас побольше, чем у кого бы то ни было. Вы наряжаетесь в белоснежные одежды, блестящих побрякушек у вас без счёта. Жжёте дурманящие травы. Делаете всё, чтобы выдать себя за тех, кем не являетесь!

Названий себе важных понапридумывали! Архиезист! Звучит-то как – даже у Владыки вашего, Зарога, и то – имя попроще!

А на самом деле вы слабы, трусливы и никчёмны, и убеждать людей в обратном – это единственный для вас способ быть кому-то нужными. И ещё – жить так, как вам хочется. А хочется вам жить хорошо и сыто! – Тимофей указал на стоящий на столе серебряный сосуд с вином. – Желаете заносчиво корчить лицо, разговаривая с остальными – с теми, кто не так близок к богу, как вы. Боитесь, что все поймут, что нахер вся ваша свора не сдалась! Потому и врёте, и надуваете щёки.

Тимофей поглядел на поникшего архиезиста и продолжил немного мягче:

– Понимаешь, на самом деле мне плевать и на езистов, и на простых людей. На всех плевать! Просто не надо меня страшить. Владыкой своим, гневом его. Я тебя вижу насквозь, Панкрашка. И любой, кто понимает то же, что и я, неподвластен твоим жалким фокусам. Вот ты мне скажи, ты своего Владыку видел?

– Н-нет.

– Так откуда тебе знать, кого и за что он может покарать? В книжке своей вычитал? Так её такие же как ты, хитрецы написали!

Посадник встал и медленно зашагал по комнате, сложив руки за спиной. Притихший настоятель молча смотрел на него, не решаясь произнести ни слова.

– Старики рассказывали, что раньше, ещё до прихода Изяслава, племена, жившие на этих землях, почитали Матерь-Землю. Так вот, эти тёмные люди считали, что храм – это любой дом, где живёт человек. Любой! Вот ты, светлейший, как это понимаешь?

– Я… Я не знаю, – растерянно пролепетал Панкратий.

– Вот я понимаю это так: любому следует быть честным и праведным каждый день, а не только во время службы в «доме Владыки». Потому как должен человек быть таким не для Матери-Земли, Зарога или кого-то ещё, а для себя самого. Только так его вера становится настоящей, когда он добр и благочестив даже сидя в нужнике и почесывая задницу! А у вас, езистов, получается так, что всю неделю можно делать что хочешь – убивать, грабить, бить жену и прочее – главное, на зикурии вести себя прилично. Мне, конечно, ваш подход нравится, но кое-какие вопросы он всё же вызывает!

Тимофей подошёл к Панкратию и, приблизив своё лицо к его, проговорил:

– У дремучих культистов было как-то правильнее, что ли, не находишь? Немного наивно, конечно, но честно. Не показывай кому-то, а будь! Хотя и это мне не близко. Я думаю, что истина в том, что Владыке, кем бы он ни был, насрать и на вас, и на нас. Иначе первые, кого бы он покарал – были бы вы сами, разодетые лицедеи. Тру́сы, лжецы и сластолюбцы, лицемерно скрывающиеся под личинами праведников. Настолько нагло поверившие в свой обман, что решили поучать других. Хотя самим бы сначала поучиться!

Посадник, упершись в стол руками, склонился над сжавшимся стариком.

– Не пугай меня. Любой неграмотный бандит с ножом в руке имеет больше власти над сущим, чем самый разодетый езист. Я тебя не боюсь, а вот ты меня – должен! Поэтому сегодня ты сделаешь то, что я велю, и тогда о твоих шалостях не узнает ни один уважаемый человек этого города. Ты и дальше сможешь продолжать корчить из себя праведника и мудреца. Понял меня, светлейший?

Панкратий обречённо кивнул.

В Радонии множество деревень. Все они чем-то похожи, и в то же время каждая имеет свои особенности.

Некоторые, словно жемчужины в бусах красавицы, нанизаны на нити рек. В таких поселениях жители занимаются рыболовством, ведут торг с заезжими купцами и обмениваются с соседями добытыми в близлежащих водах богатствами. Другие, словно тени древних лесов, притаились вблизи густых чащ. Там люди научились жить в гармонии с дикой природой, сделав охоту своим основным промыслом.