Старик, склонившись над огнём, несколько минут прокипятил в котелке получившееся зелье, бормоча под нос какие-то заговоры. На мгновение пламя засияло ярче, озарив комнату сине-зелёным сиянием.

Сняв с огня снадобье, врачеватель наполнил им бутыль и закупорил её пробкой. Повернувшись к Святославу, отдал сосуд со словами:

– Держи, отнеси это своему княжичу. Но помни – важно не переборщить! Сильные слова были сказаны здесь. Да и некоторые травы, если не знать меры, могут вызывать видения и даже бред.

Коротко поблагодарив Никифора, Святослав быстрым шагом вышел из кельи.

Владимир отвёл взгляд от языков пламени, танцующих на припорошенных пеплом поленьях.

Почему-то сейчас смотреть на огонь ему было неприятно. Возможно, дело было во всплывающих в памяти образах прошедшей ночи: горящих людях, пронзительно ржущих лошадях, бешено проносящихся мимо с пылающей гривой и вытаращенными от ужаса глазами. А возможно – из-за всепроникающего запаха жжёной плоти, который, так и не развеявшись, к полудню успел проникнуть в каждый закоулок детинца.

Несмотря на бессонную ночь и участие в ожесточённой битве, спать княжичу не хотелось. Проклятый сон упорно не приходил, несмотря на то, что тело его едва ли могло двигаться от усталости. Отвернувшись от очага, он тяжело вздохнул и, сделав несколько больших глотков, осушил кубок, который держал в руках, не чувствуя вкуса напитка.

– Дядя, не окажешь мне услугу? – спросил он у сидящего рядом Драгомира, протянув ему пустой сосуд.

– Ещё одну услугу? – шутя ответил он и, поднявшись, снова налил Владимиру рубинового вина. – Знаешь, Изборовское такое хорошее, что ради него не грех и подняться с тёплого места у огня.

Княжич ничего не ответил на слова ярдумца, молча приняв хмельной напиток из его рук.

– Кстати, как вы успели?

– Мы вышли из Ярдума практически сразу после того, как получили письмо от твоей матери, – объяснил Драгомир. – Я слышал, что ты в Змежде, но, когда мы подошли к городу, выяснилось, что ты уже увёл войско. Твой тысячник, оставшийся за посадника, как его…

– Никита, – подсказал княжич.

– Да, он. Смышлёный малый. Принял меня и рассказал о том, что вы пошли на Изборов по руслу реки. Я повёл людей по твоим следам. И, хвала Владыке, успел. Рогнеда бы разорвала меня, опоздай я к её сыну в решающий момент.

Обменявшись взглядами, они устало усмехнулись.

– Весть о твоей победе разлетится по всем известным землям, – уже серьёзнее произнёс дядя. – Это была великая битва.

– Если бы не ты – всё пропало бы, – искренне поблагодарил Владимир. – Спасибо. Я в неоплатном долгу перед тобой. Твои всадники – умелые воины.

– Да, – согласился Драгомир. – Они действительно хороши. Ярдум славится доблестью своих мужчин. В тебе тоже течёт наша кровь.

Он многозначительно посмотрел на племянника.

– Вот только мой город невелик. Та пара сотен, что я привёл к стенам Изборова, не принесёт тебе победы над Роговолдом.

– Возможно, её принесут те, кто выжил благодаря твоим сотням, – предположил княжич, делая новый глоток.

В покоях воцарилась тишина. Оба – и дядя, и племянник – задумались о чём-то своём. Некоторое время лишь уютный треск поленьев нарушал молчание.

– Синее пламя, – наконец произнёс Драгомир, заметив прислонённый к очагу меч. – Я уже видел его прежде. Он висел на поясе твоего отца в день, когда он сочетался союзом с моей сестрой. Хороший меч. Говорят, он принадлежал самому Изяславу Завоевателю.

Владимир молча поднялся. Его движения были неуверенными и скованными. Княжич аккуратно извлёк меч из ножен, приподнял. Лезвие, словно живое, сверкнуло, отражая горящий в жаровне огонь.

Аккуратно, остриём вниз, он здоровой рукой протянул Синее Пламя дяде. Драгомир, затаив дыхание, принялся с интересом разглядывать его. Зелёные глаза ярдумца горели любопытством.

– Прошло столько лет, а он всё ещё безупречен! Этот клинок – не просто оружие, – сказал он тихо.

– Ты прав, – согласился племянник. – Особенно теперь.

Владимир указал на гравировку у самой рукояти.

– Работа Олега, – кивнул дядя. – Я слышал, как сегодня утром, стоя перед пленными, ты говорил о наставлении, данном тебе.

Покачав головой, Владимир снова сел в кресло, взяв кубок.

– Гордость. Вера. Верность, – задумчиво повторил он слова, вырезанные на гладкой поверхности металла. – В тот день, когда он передал меч мне, я тоже думал, что это наставление. Но сейчас, после прошедшей ночи, когда моя жизнь висела на волоске, я понимаю, что на самом деле это было предостережением.

Драгомир, оторвал взгляд от переливающегося лезвия.

– О чём это ты?

– Суди сам, – пожал плечами Владимир, глядя в одну точку. – Гордость. Это то, что заставило меня ввязаться в войну с врагом, превосходящим меня во всём. В богатстве, в силе, в опыте. Пока удача благоволит нам. Но надолго ли? Однажды гордыня может сгубить меня.

Вера. Она заставляет меня гнать своих людей в самоубийственные атаки. Я почему-то уверен, что со мной не случится беды, что всё сложится именно так, как нужно, каким бы авантюрным ни был замысел. Но всего одна ошибка – и эта самонадеянность может сыграть со мной злую шутку.

А что до верности… Это вообще опасная вещь. Я слишком часто полагаюсь на неё, забывая, что верность так же коварна и изменчива, как предательство, обратной стороной которого является. По сути, между этими двумя понятиями нет никакой разницы. Предав одного правителя ради кого-то иного, ты просто меняешь одну верность на другую. Если бы сегодня ночью Ярослав развернул войско и, вместо того чтобы ударить по каменецкой дружине, ударил по мне – был бы он предателем? Да. Но лишь для меня. Роговолд же назвал бы его верным защитником княжества от врага, сеющего смуту.

Княжич снова выпил, шумно выдохнув.

– Всё то, что начертано на фамильном мече, лишь высокопарные слова, которые каждый волен трактовать как ему угодно. Будешь слишком серьёзно относиться к благородным принципам – будешь первым, кто от них пострадает. Ладно, это всё пустые размышления…

– Ты говоришь, что гордость и вера заставляют тебя продолжать войну, и в то же время считаешь, что они же могут нанести тебе вред. Извини, племянник, тогда я не понимаю, зачем ты идёшь у них на поводу? Не только же из-за букв, вырезанных дружинным кузнецом на клинке, ты восстал против своего могущественного дяди?

– Правда в том, что я не знаю, почему ввязался в это, – не шевелясь, ответил Владимир. – Я никогда не чувствовал себя ответственным за наш род, в отличие от Олега, моего серьёзного брата. Он всегда знал, что однажды станет князем. Я же не примерял на себя эту роль и мог позволить себе смотреть на всё гораздо проще.

Мы с ним всегда отличались. Даже в детстве, играя, соперничали по-разному. Он злился и пыхтел. Проигрыш для него был равен позору. Я, конечно, старался не уступать, но не потому, что мне так уж была важна победа. Я всегда мог отказаться от неё. Ради брата.

Владимир говорил тихо, почти шёпотом. Ни один мускул на его лице не дрогнул, лишь губы слегка шевелились, произнося слова. Казалось, княжич делился сокровенными мыслями, которые никогда ранее не высказывал вслух. Каждая фраза, озвученная им, имела особую значимость и глубину.

– Сейчас всё то же самое, только теперь я не могу уступить. Не ради Роговолда. Он разжёг во мне азарт, и каждый укол, который я наношу ему, лишь сильнее разжигает его. Я будто снова играю, как в детстве. С той лишь разницей, что вместо брата – дядя. Я даже не вполне чувствую опасность, как если бы всё происходило понарошку!

Мне и престол-то не нужен, я никогда не видел себя на нём. Казалось бы, что мне от того, что теперь правит Роговолд? Согласись я – остался бы тем же безземельным княжичем Владимиром, что и был. Ничего бы не изменилось! Но нет. Пока всё было по моей воле, я принимал такое положение дел спокойно. Но когда он потребовал этого силой, всё изменилось. Дядюшка уязвил меня, и теперь я хочу утереть ему нос. Не ради обладания радонскими землями, нет. Просто так! Кажется, я становлюсь таким же заносчивым, каким был Олег!