Плотное покрывало из заморской тёмно-серой ткани скользило по его коже, напоминая прикосновение к телу юной девственницы. Укрывало массивное тело, похожее на тушу горного медведя, решившего переждать зиму в берлоге. Грудь и живот барона мерно вздымались, но дыхание было тяжелым, с присвистом.

Мужчина смотрел в сводчатый потолок, по камням которого змеились трещины, из которых сквозило сыростью. Мысли метались, неповоротливые, как жернова.

Чёрный Замок переживал не лучшие времена, и дело не только в нашествии проклятых тварей, падальщиков и прочей нечисти, но и в том, что сама крепость перестала радовать душу — раньше эти стены давали ощущение власти и несокрушимости, а теперь давили, холодные и неуютные… И эта Верхняя Башня, с которой открывался вид на провинцию, вплоть до Чёрных Лесов и пиков Драконьих Зубов… Раньше Ульрих смотрел отсюда как властелин, а теперь нет ничего тоскливее этого вида земли, которая медленно умирает.

Но, тем не менее, Барон здесь — на самой вершине.

Губы Ульриха искривились в презрительной усмешке — эти столичные бесы понятия не имеют, каково держать в стальном кулаке эти гиблые земли, им только подавай ресурсы. «Больше руды, фон Штейн! Больше Духовных Камней, фон Штейн! Нам нужна лучшая броня для армии, Фон Штейн!» Они сосут из Каменного Предела соки, ничего не давая взамен.

А сейчас, когда напасть подошла почти к самим стенам Чёрного Замка, когда деревни умирают, а шахты встают… Барон знал, что столичные делают: не шлют помощь, а смеются в шелковые платки, сидя в теплых залах Совета. Ждут, как стервятники, когда старый лев падёт, растерзанный шакалами.

Столица мечтает, чтобы Ульрих не справился, и хаос поглотил Предел. И тогда они, сияя доспехами, пришлют своих героев, лучших практиков Домов, элитные легионы, и «спасут» провинцию. Покончат с заразой и, под шумок, навсегда истребят его — барона фон Штейна. Сотрут имя из летописей, поставят наместника-марионетку, чтобы качать ресурсы напрямую.

— Не дождётесь, твари, — прохрипел мужчина в пустоту комнаты.

Этого фон Штейн никогда не позволит.

Его дети… При мысли о наследниках барон поморщился. Старший — пьяница и бабник, младший — мягкотелый книжный червь, дочь — интриганка с куриными мозгами — мужик их терпеть не мог. Иногда барону казалось, что природа посмеялась над ним, вложив стальную кровь в рыхлые сосуды. Но они — всё, что у него есть, какими бы никчёмными идиотами ни были, дети — это Продолжатели, носители его семени и фамилии.

Ульрих фон Штейн после смерти будет жить в их крови и в каждом их вдохе — это единственный доступный акт бессмертия, личная победа над забвением.

Барон не позволит отобрать у себя вечность ни тварям из глубин, ни тварям из столицы.

А значит, справится с чумой сам, без помощи короля и без подачек Домов, чего бы ни стоило. Ульрих выжжет заразу калёным железом. Если понадобится — загонит в шахты и кузни каждого мужчину, женщину и ребенка, превратит провинцию в военный лагерь.

Для этого нужны решительные и жестокие меры, и он готов их принять. Рука, которая держит меч, не должна дрожать, даже если приходится отсекать собственную гниющую плоть.

Женщина рядом с ним зашевелилась, сонно перевернулась на другой бок. Тяжёлая шёлковая простыня медленно скатилась с её обнажённого бедра, открывая кожу цвета отполированного обсидиана. Она дышала часто и порывисто, грудь подрагивала. Должно быть, ей что-то снилось — может быть, жаркие пески родины, о которых та никогда не рассказывала.

Барон не выходил из покоев уже трое суток, утопая в пряном мареве похоти, алкоголя и забвения. Кларисса — кажется, так девушка назвала себя, когда её привезли. Хотя, духи только и знают, настоящее это имя или кличка для господ — впрочем, какая разница? В последние дни только в молчаливой покорности рабыни и жарких объятиях мужчина находил хоть какое-то утешение от головной боли, называемой властью.

Она — хрупкая и изящная, ниже Ульриха почти вдвое, словно статуэтка из чёрного дерева. И он — огромный, покрытый шрамами и седой шерстью. В прошлом — грозный воин и практик, чьё имя заставляло дрожать врагов, теперь же — стареющий лев, предпочитающий тень и мягкие подушки бесконечной войне. Барон наслаждался величием и теми днями, что остались, сжигая их в пламени выпивки и плотских утех.

Ну и что в этом, собственно, такого?

Всю жизнь фон Штейн бежал за новыми ступенями Закалки, рвал жилы ради прорывов на новые стадии, медитировал на ледяном ветру, пил горькие эликсиры… И ради чего? Эта бесконечная гонка утомляла до тошноты — в какой-то момент просто остановился, сказал себе: «Хватит». Силы, которые накопил, было достаточно, чтобы проломить череп любому заносчивому юнцу или перекусить хребет медведю, а большего было и не нужно.

Пусть фанатики шепчутся, что при прорыве на стадию Перерождения практик может обрести истинное бессмертие, вознестись в дивные миры… Чушь собачья. Барон за долгую жизнь не встречал ни одного вознёсшегося, зато видел сотни практиков, отличавшихся дурным нравом, паранойей и чокнутых на всю голову бесконечной беготней за призрачной силой. Ищущие силы умирали так же, как и все — в крови и дерьме, только с гримасой величия на лице.

Ну уж нет — этот путь не для него. Сколько ему осталось? Десять лет? Может, двадцать, если печень выдержит? Всё-таки барон уже не крепкий молот, а наковальня, принимающая удары…

Мужчина провёл рукой по седой бороде, спускающейся на грудь, как усталый водопад. Мысли не давали покоя и зудели, как старые раны на погоду. Барон закряхтел, поднимаясь и садясь на краю кровати — взгляд снова прикипел к спящей женщине. Ясно и понятно, это всего лишь тело — мясо и кости, но, духи разбери, насколько же это всё-таки красиво… Совершенство формы, созданное для удовольствия.

Вдруг в массивную дверь постучали тихо, но настойчиво.

— Вот же демоны… — прорычал барон.

Ведь просил же! Приказал: не беспокоить, только в случае крайней нужды! Если небо упадёт на землю или замок начнёт рушиться! Этой чёрной сволоты — тварей из глубин — пока ещё нет под стенами, а очередная падшая деревня или затопленная шахта — уже не новость, а рутина. Провинция тлела, как подожжённый с четырёх углов пергамент, и один лишний час ничего бы не изменил.

Фон Штейн тяжело вздохнул.

Кларисса зашевелилась сильнее, потянулась, как кошка, а затем развернулась к нему. Глаза девушки открылись — чёрные и бездонные омуты. В них нет страха, только животное понимание, чутьё — дикарка. Есть в этом что-то первобытное и прекрасное… Рабыня улыбнулась загадочной, едва заметной улыбкой — барону казалось, что только Кларисса в этом замке понимает его бремя. Девушка — единственная, кто не требует решений, а принимает таким, какой он есть.

— Какого лешего надо⁈ — рявкнул фон Штейн в сторону двери, не отрывая взгляда от женщины.

Человек за массивной створкой деликатно, но громко откашлялся. Затем тяжёлая дверь бесшумно отворилась, и в спальню скользнул Салим.

В неизменном сером балахоне, подпоясанном верёвкой — руки привычно заведены за спину, голова лысая и блестящая, как яйцо. Глаза — узкие как щели бойниц, в которых невозможно прочесть ни одной эмоции.

Впрочем, без него барону было бы совсем туго. Салим был бывшим рабом, выкупленным Ульрихом много лет назад на восточном базаре за смешные деньги. Теперь этот раб имел всё, о чём мог мечтать: власть, богатство и влияние, и Салим был фанатично предан — это важнее всего для фон Штейна.

«Иногда самые надёжные люди приходят оттуда, откуда не ждёшь», — пронеслась едкая мысль в голове барона. — «Я окружил себя рабами: в постели — рабыня, у трона — раб. Может, потому что только рабы умеют быть верными?»

— Барон… Прошу меня простить, Великий.

Салим поклонился — низко и почтительно, но с тем особым достоинством, которое может позволить себе лишь раб, ставший тенью владыки — спина была прямой, а голос — тихим, но твёрдым.

— Ну, давай уже, Салим! — простонал фон Штейн, потирая виски. — Отбрось свои восточные танцы. Толкуй или проваливай.