Видел, как гигант начал дышать — глубоко, тяжело и со свистом. Глаза наливались мутной яростью — показалось, что прямо сейчас поднимет огромную руку и одним ударом припечатает меня в каменный пол, смешает с грязью и угольной пылью в прямом смысле слова.

Мой кулак вспыхнул — уже не просто жар, а видимое пламя. Огненная Ци, переливаясь всеми оттенками от кроваво-красного до ослепительно-жёлтого, струилась по меридианам, заполняя каждую клетку тела, превращая тело в живую бомбу. Кажется, это видели все.

— Смотри… полыхает пацан… — испуганный шёпот.

— А этот его щас прикончит… Раздавит…

— Да погоди ты… а у пацана-то яйца есть. Стальные…

— Огненные…

Мужики шептались в голос, не скрываясь — страх отступил перед зрелищем.

Если урод нанесёт удар — отвечу. Пусть в последний раз, но врежу по ухмыляющейся морде всей мощью, что есть. Сука. Захотел выставить перед всеми последней сволочью? Захотел сломать меня перед самим собой? Не выйдет.

Я был хорошим командиром части там, где другие брали взятки, думали о своей шкуре и карьере, всегда стоял за своих. Да, пусть эти забитые мужики мне никто, но пока я здесь, с ними в одном цеху, на грёбаной фабрике смерти — это мои мужики. Таков мой чёртов склад характера. А ты, мужик — грёбаный изверг и садист.

Брандт тоже изменился — кожа потемнела, покрылась сетью вздувшихся вен, мышцы налились каменными буграми, рубаха на плечах затрещала. Улыбка сползла с лица гиганта, превратившись в оскал.

Мы стояли друг напротив друга — Огонь и Камень, готовые уничтожить всё вокруг.

А затем… ничего не произошло.

Мужик просто медленно отстранился и замер, глядя на меня сверху вниз, как оживший голем или статуя злого бога — взгляд был страшнее удара. Брандт не обещал немедленной расправы — монстр говорил, что Смерть отвела косу, но встала за моим левым плечом и будет дышать в затылок до конца.

Молчание затянулось, стало вязким и удушливым.

Наконец, Брандт чуть склонил голову набок, и губы дрогнули.

— Поглядим… Юный талант. Поглядим.

Голос звучал тихо, но каждое слово падало как огромный камень на дно колодца.

— Если провалишь смену… Если хоть один топор будет качеством хуже, чем тот, что ты мне подсунул… — повисла мёртвая тишина. — Ты будешь проклинать этот день до последнего вздоха, парень — я тебе обещаю.

Мужик резко отвернулся и обвёл остальных кузнецов ледяным взглядом. Впервые в глазах не было безумия, только космический холод и суровость — лицо превратилось в каменную маску.

Мужики замерли, боясь даже моргнуть.

Брандт бросил на меня последний взгляд, ничего больше не сказал, развернулся и, привычным жестом закинув кувалду на плечо, грузно и устало пошёл в главный проём, ведущий из цеха.

Я стоял и смотрел в пустой проём ещё, наверное, минуту. Ноги одеревенели — не мог отойти от стычки, от того, что только что произошло, от тяжести взятой ноши.

Медленно повернул голову и обвёл взглядом лица людей — нужно понять реакцию, увидеть мысли и отношение кузнецов.

Мужики стояли с понурыми лицами, будто приговорённые — в глазах плескался страх и смертельная усталость, больше ничего не видел. Затем мастера начали отводить глаза, опускать головы и медленно разворачиваться к горнам. Кузнецы не приступали к работе, просто уходили от контакта, прятались в раковины. Я стал для них опасным и чужим.

Только старик Гуннар всё ещё смотрел на меня.

В глазах у него стояли слёзы — впервые за всё время увидел это. Веки мелко дрожали, как и все мышцы на лице, но старик смотрел без гнева, без зависти, что была раньше — взгляд был мягким, и в глубине просквозила гордость.

Мастер едва заметно улыбнулся.

А затем сделал шаг, и ещё один. Медленными шагами вышел в центральный ряд и направился ко мне. Остановился передо мной, возвышаясь горой. Спутанная, жирная борода лежала на груди, которая вздымалась от волнения.

Кузнецы, увидев это движение, снова зашептались — головы стали поворачиваться в нашу сторону.

Гуннар смотрел долго и изучающе, потом облизнул пересохшие губы и перевёл взгляд на свою огромную ладонь, словно видел ту впервые, а затем решительным движением протянул мне.

Рука грозного в прошлом старика мелко дрожала от переполнявших его чувств. Смотрел на эту мозолистую ладонь, потом в его глаза — мягкие и прозрачные от влаги — и сердце забилось в горле.

Чёрт возьми, старик… Такая короткая жизнь, а сколько уже с тобой прошли? Пронеслось в голове. Ты бил меня, топил меня в бочке, а теперь стоишь здесь, после того, как все отвернулись, и протягиваешь руку на глазах у всех, как равному. Нет… даже больше.

Я протянул свою руку и сжал ладонь Гуннара. Рукопожатие было твёрдым, хотя ладонь мужика мокрая от пота и напряжения.

Тот сглотнул, подавляя слёзы, и коротко кивнул, а я кивнул в ответ — слов не требовалось.

Гуннар развернулся к залу, обвёл тяжёлым взглядом других кузнецов, которые начали понемногу подтягиваться ближе, выстраиваясь неровным полукругом возле горнов. Тишина в цеху нарушалась сухими хлопками вспыхивающего угля.

— Ну что, мужики⁈ — крикнул мастер, голос обрёл силу. — Рожи-то чего попрятали⁈

И вправду — многие хоть и вышли поближе, всё ещё стояли с опущенными головами, пряча глаза, стыдясь страха и малодушия.

— Пацан не хотел этого! Но слышали, как он говорил с Бесом⁈

Я бросил быстрый взгляд на ступеньки у входа — в глубокой тени неподвижно стоял бригадир Бык. Мужик молчал, и выражения лица было не разглядеть, но он не вмешивался.

— Не побоялся! Нос не повесил! Рот себе не заткнул! Ответил правду свою, как есть! Хоть мог бы и получить так, как нам с вами и в страшном сне не снилось. А мы что делаем⁈ Молчим в тряпочку и терпим⁈

В словах старика был яд, который выжигал рабскую покорность.

— Этот парень — мой подмастерье! — с гордостью пророкотал мужик.

Затем снова посмотрел на меня сверху вниз — в глазах читалось глубокое уважение, смешанное со страхом перед истиной, которую старик собирался произнести вслух.

— А теперь… — голос Гуннара дрогнул, но не сорвался. — А теперь, кажись, мы местами-то поменяемся.

Он кивнул коротко, скупо, по-мужски — в жесте было принятие новой реальности и признание меня как кузнеца.

Гуннар снова обвёл взглядом собравшихся мастеров — те уже смотрели открыто, не пряча глаз, в них просыпалось что-то давно забытое — достоинство. Старик бросил быстрый взгляд в сторону лестницы, где в тени всё так же неподвижно стояла фигура Быка. Желваки на скулах Гуннара заходили ходуном — возможно, хотел сказать что-то более резкое про Брандта, но, увидев надзирателя, поумерил пыл.

— Я вот как считаю, — заговорил мастер глуше. — Задницы должны порвать, а сделать сегодня всё как надо — не для того, чтоб выслужиться перед рыжим бесом и не для того, чтоб нам или мальцу потом не прилетело, а для того, чтобы доказать себе — мы тоже кузнецы достойные! Как этот парень. И люди мы достойные, духи нас раздери!

Кивнул головой в мою сторону.

— Кто считает иначе — понять можно. Всем нам ссыкотно тут находиться. Все мы грызёмся, как волки, за кусок мяса, потому что вожак у нас был… — старик сглотнул, не договорив, — дерьмо вожак. Конечно, сложно щегла посчитать вожаком, — снова кивнул на меня. — Гордость душу режет пополам — куда ему, сопляку, до мастера-то, да? Вот только дела его об обратном говорят! Слышите, нет⁈

Гуннар крикнул это громко, с вызовом, стреляя глазами по лицам кузнецов. Кто-то торопливо вытирал пот со лба, пряча смущение, кто-то неуверенно кивал, а другие всё ещё отводили глаза или злились, не желая признавать слабость, но равнодушных не было.

— Если не получится у нас сделать всё достойно, чтоб предки нами гордились, так хоть попытаемся, бесы нас раздери!

Мастер доказывал не только мужикам, но и самому себе — никогда не видел у него столько злого энтузиазма. Передо мной стоял не сломленный старик, а кузнец, у которого в груди снова разгорелся жар.