Вернулся домой и стоял посреди комнаты обновлённый. Тело было чистым, наверное, впервые за всё время пребывания здесь. Достал свежую одежду, что сшила Гретта, и переоделся.

Сел на стул и просто сидел. Нужно собираться, закрыть все вопросы, но делать ничего не хотелось. Теперь, когда точно знал, что ухожу, почему-то стало невыносимо тоскливо покидать это место — грубый, но уютный дом.

Всегда трудно уезжать, менять что-то кардинально. Какая-то необъяснимая печаль накрывает в такие моменты — так было, когда уезжал из родного городка в Подмосковье в столицу. Оставлял друзей детства, привычные улицы.

Задумался. Вернусь ли сюда когда-нибудь? И какой вообще будет моя жизнь в Чёрном Замке? Что меня ждёт? Прошло так мало времени, а кажется, что целая вечность. Столько событий…

Встал, не в силах больше сидеть на месте и отправился туда, куда не решался идти с самого утра.

Я ведь даже не знал, где точно живёт Брик. Знал только, что где-то за дубильней Грома, там, у частокола, где мальчишка любил гулять, разглядывая всякую живность. По пути спросил у нескольких людей, не знают ли они мальчика по имени Брик.

— А, это тот, что по всей деревне бегал и голосил? — спросила уставшая женщина, вытаскивая из дома узел с поклажей.

— Да. Он.

— Сирота-то? — вмешалась с завалинки старуха, глядя, как соседка собирается в путь.

— Ага… он самый…

— Так ведь уснул он и не проснулся, — почти безразлично сказала женщина, будто говорила о погоде, и поправила взлохмаченные седые волосы. — Бедный мальчишка.

Её явно волновали другие вопросы — уж точно не судьба какого-то сироты. Слова сказаны сухо и обыденно.

— Так где он жил? — спросил безэмоционально.

Женщина махнула рукой в сторону кривых проулков. Через три улочки, а дальше — вверх от частокола. Вспомнил, что проходил там, когда уничтожал застывших жуков, и даже не подумал бы, что в одной из этих ветхих лачуг спит Брик.

Когда поднялся по ухабистой, похожей на дно оврага улочке, увидел Ульфа — тот сидел на пеньке возле одной из самых жалких хижин с прохудившейся крышей. Детина просто смотрел в одну точку.

Молча подошёл и остановился рядом. Парень не смотрел на меня, только куда-то перед собой, то ли о чём-то думая, то ли, наоборот, не думая ни о чём. Ульф сложил огромные руки на коленях и ритмично покачивался из стороны в сторону.

— Здравствуй, Ульф, — сказал негромко.

— Привет, Кай, — низко прогудел парень, не повернув головы.

— Брик… здесь? — кивнул на покосившуюся дверь лачуги.

— Брик хочет спать. Он спит. Устал, — сказал молотобоец безжизненным голосом, уперевшись взглядом в заснеженную кочку на дороге.

В сердце больно защемило — лишь бы паренек не сошёл с ума от горя.

— Ульф, — начал я, подходя ещё ближе. — Брик… он уже не проснётся. Ты же… ты же знаешь?

Детина начал раскачиваться ещё сильнее — казалось, ещё чуть-чуть, и свалится с пенька.

— Брик устал. Он хочет спать, — в голосе прозвучала жалобная интонация.

Я помолчал, опустив голову.

— Ульф, послушай. Все в деревне уснули, но некоторые… не смогли проснуться. И наш Брик… — к горлу подступил горячий ком, сдержал его. — Он просто… решил спать дальше. Он теперь с духами, Ульф, и со своим папкой — у них теперь всё хорошо. Нам не нужно о нём беспокоиться — у него всё хорошо.

Пытался пробиться к нему, подобрать правильные слова, но сам не верил им — те звучали фальшиво и жалко.

Но детина, отчего-то, вдруг резко остановился и замер, а затем медленно поднял на меня детский и пустой взгляд.

— Они… они с папкой… сейчас собирают дождевых червей? — спросил Ульф с такой детской надеждой, что перехватило дыхание.

Я кивнул. Хоть и тяжело было так безбожно врать, но если парень верил… если ложь давала тому утешение…

— Конечно, — сказал, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не только червей. И… и мокриц, и гусениц. У них там, — махнул рукой в сторону неба, — теперь всегда тепло, горит очаг, и Брик готовит самую вкусную еду — ту, которую он любил здесь…

Ульф долго, не мигая, смотрел на меня, словно проверяя, не вру ли я и точно ли уверен в том, что у мальчика теперь всё хорошо.

— Если так… — промолвил Ульф своим низким басом. — … хорошо, что он спит. Здесь плохо. Здесь… злые.

Молотобоец сказал это так просто, будто делясь самой сокровенной и глубокой мыслью, которую никто, кроме меня, не должен знать.

— Ульф, — возвратился к жестокой реальности. — Сегодня уходит караван в город. В деревне оставаться опасно — никто о ней больше не позаботится…

Вдруг вспомнил об охотниках. Что будут делать они? Вернутся на руины, чтобы защищать или отправятся в горы, пытаясь уничтожить логова? Даже если они останутся, жуков может быть столько, что и они не справятся. А как здесь будут выживать остальные? Караваны ходить не будут. Хозяйство вести почти невозможно. Хватит ли еды на зиму?

Вопросов было слишком много, и я просто не хотел оставлять здесь Ульфа одного — боялся за огромного детину. Но брать с собой в Чёрный Замок? Будет ли это лучшей долей для парня?

«Только если…» — мысль оборвалась. Я ведь обещал Брику, что о нём позабочусь, что с ним всё будет хорошо и не сдержал обещания…

Разрывало от противоречий, от всех этих проклятых обстоятельств — заставил себя дышать. Хех… стоило только встретить Ульфа, и напускная апатия куда-то разом улетучилась.

— Ульф, — сказал, глядя в глаза. — Скажи, ты хотел бы отправиться со мной? В Чёрный Замок, чтобы… чтобы ковать вместе?

Спросил, выжидающе глядя на здоровяка — тот всё ещё смотрел на меня, и в глазах теплилась тихая радость от мысли, что у Брика теперь всё хорошо.

— Ковать?.. — переспросил детина. — Делать формочки для пирожков?

— Не только, Ульф. Там… там будет непросто. Там всё другое, — нервно теребил пальцами ладонь, всё ещё сомневаясь, правильно ли делаю, что тяну паренька за собой.

— Уехать… из деревни? — медленно произнёс Ульф так, будто только что осознал, что я уезжаю. — У нас… больше не будет кузни? — ещё тише уточнил молотобоец.

— Да, Ульф. У нас не будет кузни здесь, но будет кузня там. И место, где жить. И что есть. А здесь… здесь неизвестно, что ждёт. Здесь совсем небезопасно, понимаешь?

Глаза детины бегали, будто тот пытался соединить разрозненные слова во что-то целое, а затем опустил взгляд, снова уставившись в кочку на земле.

— Ульф… хочет быть тут. — Сказал тихо и упрямо. — Здесь есть забор. — Парень, видимо, говорил про частокол. — Здесь есть снег. Здесь… Брик.

Я замолчал — дыхание спёрло, в голове закружилось. Говорить больше ничего не хотелось. К горлу снова подступил тугой ком.

— Ладно, Ульф… ладно… — Видимо, всё, что могу сделать — просто отпустить парня, деревню, всё это место.

Но почему-то слова сами вылетели из горла:

— Ты уверен, Ульф? Мне бы… мне бы очень пригодился такой славный молотобоец, как ты — такой надёжный помощник.

Говорил жалобно, лишь бы здоровяк передумал.

Слова, кажется, попали в него — тот удивлённо поднял глаза, в этот момент смотрел так, будто был гораздо мудрее и старше. Странно, правда?

— Ты хороший, Кай. Я рад, что ты мой друг.

И улыбнулся широко, просто и по-детски.

— Я тоже рад, что ты мой друг, Ульф. — Протянул ему руку для прощания.

Детина медленно поднялся. Я смотрел на него снизу вверх — тот заслонял тусклое солнце, что с трудом пробивалось сквозь пелену облаков.

Тогда Ульф сделал то, что уже делал однажды — шагнул вперёд и крепко, но на этот раз как-то бережно схватил меня в медвежьи объятья. Только теперь держал долго, а я, перестав бороться, просто расслабился в руках этого странного человека с чистой душой.

Так мы и стояли, обнявшись, секунд двадцать. Огромный ребёнок и человек, который попал сюда не пойми каким образом.

Ульф отпустил меня, смотрел, и просто молчал, и я тоже молчал — не знаю, чего ждал.

— Кай, — сказал парень низким голосом. — Если Ульф нужен… Ульф пойдёт с тобой.