Неделю.

Всё это время, пока мы смеялись в роте над Семёном на фото, это фото лежало у неё под полом. И за него могли повесить её саму.

Я сел на лавку. Она тут же поставила передо мной миску.

Кормила она всех.

Откуда у неё что взялось, я не понял. Бульба в мундирах, огурцы, яйца, кислое молоко в глиняном кувшине, хлеб, тёмный, с какой-то травой, но хлеб. Шилов потом объяснил, что половину принесли соседи: несли весь вечер, кто что, кто луковицу, кто горсть соли, кто два яйца в платке. Несли не ей. Несли мне. Довнару из газеты.

Шилов ел за троих. Ганна Яковлевна подкладывала, Шилов съедал, Ганна Яковлевна подкладывала опять, глядя на него с тем выражением, с каким матери смотрят на голодных детей чужих людей: этого тоже надо.

Ганна Яковлевна наконец присмотрелась к нему внимательней.

— А ты хто будзеш?

— Шилов, мамаша. Василий. Младший сержант. — Шилов вытер рот рукавом и выпрямился, чтоб видно было звезду. — При нём. Вы, может, по хозяйству чего надо? Я помогу. Найду.

— Што знойдзеш?

— Ну, чего у соседей лежит.

Ганна Яковлевна посмотрела на него. Потом на меня. Потом засмеялась, впервые за вечер в голос, закрыв рот ладонью.

— У суседзяў, сынок, нічога не ляжыць. Усё немцы забралі.

— Должно быть, — Шилов не сдавался. — Что-нибудь всегда есть.

— Ешь ужо.

Шилов ел.

Пахом стоял у порога, просунув голову в дверь, и наблюдал за столом. Ганна Яковлевна увидела его, и лицо у неё изменилось. Стало хозяйственным.

— А гусак чый?

— Наш, — Шилов перестал жевать.

— Добры гусак. — Она поднялась, подошла к двери, осмотрела Пахома, как осматривают корову на базаре. Пахом вытянул шею и посмотрел на неё в ответ одним глазом. — Пакіньце мне. На развод. У мяне гусей няма, немцы ўсіх паелі.

— Мамаша. — Шилов встал из-за стола. Он встал так, как вставал, когда под Понырями шёл к «Фердинанду». — Мамаша, он не на развод. Он на довольствии.

— Дык і хай будзе на даволлі. У мяне.

— Он по описи. Калужский, скажи.

— Числится, — Калужский кивнул. — За подразделением. Птица сторожевая, одна. Особая примета — характер.

— Характар бачу. — Ганна Яковлевна смотрела на Пахома, и Пахом начал тихо шипеть. — Добры характар. Гусі ад такога будуць харошыя.

— Он Днепр переплыл! — Шилов уже почти кричал. — Первым! На него наградной лист писали!

Ганна Яковлевна посмотрела на Шилова, на гуся, на меня. Махнула рукой.

— Ну, раз наградны ліст…

Пахом остался в роте. Но я видел, как Шилов весь вечер держался от Ганны Яковлевны с Пахомом подальше и, ложась спать, взял корзину к себе на сеновал.

Андрей Кравченя, тот самый, который приносил газету, пришёл уже в сумерках. Без левой руки по локоть, рукав подоткнут под ремень. Сел на лавку напротив меня, положил культю на стол.

— Помнишь меня?

— Помню, — я соврал впервые за этот день и надеялся, что последний раз.

Он засмеялся.

— Не помнишь. Ты мелкий был, а я с твоим батькой на сплаве работал. Ладно. — Он полез в карман, достал кисет, стал сворачивать одной рукой, ловко, прижимая бумагу к столу. — Я не за тем пришёл. Я рассказать. Чтоб ты знал.

Он рассказал.

Газеты им сбрасывали с самолётов, вместе с патронами и толом, с Большой земли, пачками. Свежие, иногда месячные, иногда трёхмесячные. Партизаны разносили их по деревням ночью, читали вслух в хатах, в погребах, на сеновалах, при лучине, при коптилке, а потом уносили, потому что за газету могли сжечь деревню. И в одной из пачек, осенью сорок второго, была фронтовая, с фото и подписью «Пулемётчик Ф. Довнар, уроженец Бобруйского района».

— Мы её по всему району носили, — Кравченя затянулся. — В каждую деревню. Говорили: вот, наш, бобруйский, заболотский, немцев косит. Значит, живы наши. Значит, бьют. Значит, придут. — Он помолчал. — Люди её в руках держали, как… Ну. Как письмо от своего. Даже кто тебя в глаза не видел.

Я смотрел на стол. На культю. На кисет.

— Я это к чему, — Кравченя докурил, затушил о край стола. — К тому, чтоб ты знал. Ты там, может, просто стрелял. А тут ты был… надежда, что ли. Целый район на тебя смотрел.

Он встал, кивнул Ганне Яковлевне и ушёл.

Я сидел. Надеждой целого района был Семён Баранчук, которого похоронили под Истрой в сорок первом. Его лицо, напечатанное над чужой фамилией. И фамилия, которую носил теперь я, человек, который умер через восемьдесят лет отсюда, под другим небом, с рукой на другом кожухе.

Семён донёс Калужского. Потом донёс надежду до Заболотья. И ни про то, ни про другое никогда не узнает.

Ночью она не спала. Я тоже.

Шилов с Пахомом ушли на сеновал, Калужский с Рахимом спали в телеге, Вожатый у Машки. Гринюк к ночи навесил дверь в сени на новые петли, выстругал новый засов и тоже лёг, на лавке у двери, не раздеваясь.

Ганна Яковлевна сидела у печи, на низкой скамеечке, и смотрела на меня. Я лежал на лавке и смотрел в потолок.

— Ты другі стаў. — Тихо, без укора, как говорят о погоде. — Гаворыш інакш. Па-руску, па-гарадскому. Смяешся інакш. І рука вось.

Я не ответил. Сердце у меня ударило один раз, тяжело, как в дверь.

— Ну дык вайна. — Она поправила платок. — Дзед твой, Якаў, з германскай маўчаў год. Па начах уставаў, хадзіў па хаце. Я ў іх нявесткай была, маладая, баялася яго. — Она помолчала. — А потым нічога. Абжыўся.

Она посмотрела на меня и перешла на русский. Медленно, старательно, как будто для того, чтобы я точно понял:

— Дед-то твой с войны тож другим вернулся, но корень-то наш, Довнаровский, добрый.

Она встала, подошла, поправила на мне шинель, которой я укрылся. Положила ладонь мне на лоб, как проверяют, нет ли жара. Подержала.

— Спі, сынок.

И ушла за занавеску.

Я лежал и не спал.

Моя мать умерла в девяносто девятом, зимой. В больнице, в палате на шестерых, и я не успел. Я был в другом городе, сел в поезд, и поезд шёл всю ночь, а утром на вокзале меня встретила соседка, и по её лицу я понял всё раньше, чем она открыла рот.

Чужая мать любила меня, как своего. Ни о чём не спрашивала. Ничего не подозревала. Она знала, что сын вернулся другим, и уже сама себе это объяснила, и простила, и полюбила этого другого заодно. А её сына, настоящего, Фёдора Антоновича, двадцати двух лет, не было нигде. Он кончился в июне сорок первого, на дороге под Новогрудком, в ту минуту, когда я открыл его глаза. И никто, кроме меня, этого не знал.

Если бы она спросила, я не знаю, что бы ответил. «Об кузов. Летел» тут не годилось. Но она не спрашивала.

Ей я не врал. Я просто молчал. И ел, что она ставила.

Это было тяжелее, чем Бобруйск.

Утром она провожала нас до околицы.

Шла рядом с телегой, держась за край, и всё говорила: про картошку, которую посадит осенью под зиму, про козу, которую обещала отдать соседка, про крышу, которую надо до холодов. Обычные слова. Я слушал и кивал. Деревня стояла у заборов и смотрела. Мальчишка, тот самый, бежал за телегой до самого конца улицы.

У околицы она остановилась. Телега остановилась тоже.

Я слез. Она взяла меня за плечи, посмотрела снизу вверх. Перекрестила. Широко, медленно, три раза. Поцеловала в лоб.

— Жыві, сынок.

Я хотел ответить «живём». По привычке, по-ротному. Слово застряло.

— Вернусь, — получилось вместо него. И потом, после паузы, такой длинной, что Вожатый успел поправить на Машке хомут: — Вернусь, мама.

Последний раз я говорил это слово в девяносто девятом. В поезде. Самому себе, в окно.

Она кивнула. Отпустила меня. Отступила на шаг и осталась стоять у околицы, маленькая, седая, в платке, сбившемся на плечо.

Телега тронулась. Я сел спиной вперёд и смотрел на неё, пока сосны не закрыли дорогу.

Вернуться. До сих пор это был мой собственный долг, мой, чтобы выжить и дожить. Теперь он стал общим. За себя. И за её сына, который не вернётся никогда.