Потом пришёл кавалерист.

Шёл он пешком, прихрамывая, и на плечах нёс седло. Кавалерийское, с подпругами, со стременами, которые болтались у него по бокам и звякали на каждом шаге. Сам он был небольшой, кривоногий, в рваной бурке, и под седлом его почти не было видно, так что издали казалось, будто седло идёт по дороге само и ищет, на кого бы сесть.

— Отец, — Шилов шагнул ему навстречу. — Ты бы седло кинул. Тебе ж тяжело.

Кавалерист остановился и посмотрел на Шилова. Смотрел долго, с сожалением, как смотрят на человека, который не понимает простых вещей.

— Казённое, — объяснил он. — Конь — убыл. Седло — числится.

Калужский на НП приподнялся из воронки и посмотрел на кавалериста с нежностью.

Кавалериста усадили у кухни. Седло он положил рядом, сел на него сверху, как в почётное кресло, и ел кашу медленно, держа котелок обеими руками. Шилов сел напротив.

— Отец. А Гончара не видал? С бородой.

— Там все с бородой.

— Высокий такой. Кони у него. Двадцать лет при конях.

— Там у всех кони. — Кавалерист помолчал и поправился: — Были.

— Ну хоть дивизию какую?

Кавалерист назвал. Шилов посмотрел на меня. Я покачал головой: другая.

— А коня-то как звали? — Шилов не отставал.

— Орлик.

Шилов задумался, и я понял, о чём. Тридцать два дня.

— Не, — решил он наконец. — Орлик — это кто летает. А наш только шипит.

— Чего? — не понял кавалерист.

— Это я так. По личному.

Кавалерист доел, вытер ложку о рукав, сунул в голенище. Взвалил седло на плечи, звякнул стременами и пошёл к реке. У Вокзала обернулся.

— Вы тут долго стоять будете?

— Сколько надо.

— Ну, стойте. — Он поправил седло. — Там наших ещё много.

Шилов до вечера не отходил от дороги. Стоял у Вокзала и смотрел на запад. Каждый раз, когда из-за поворота показывались люди, он вытягивал шею, а потом опускал. Как в моём времени обновляют мессенджер, когда ждут сообщения от одного-единственного человека. Обновил — не то. Обновил — не то.

Я ему ничего не говорил. Что тут скажешь?

К ночи немец понял, что дорога открыта, и пошёл её закрывать.

Сперва с поля. Две атаки, обе на Вокзал, обе мимо Кассы, и Шилов после второй уже не спорил, а просто кивал на табличку с видом человека, которому возразить нечего. Потом стихло. А потом в овраге справа, у Перрона, заговорили по-немецки в голос, волокли что-то тяжелое — железо звякало о железо.

— Миномёт, — перевёл Зельцер, хотя переводить было нечего. — Ротный. Ставят в голове оврага. Говорят, что пристреляли русских ещё днём.

— Каких русских?

Зельцер послушал.

— Тех, что справа. У дороги. На бугорке.

Перрон.

И тут же, словно в подтверждение, с дороги, с запада, донёсся скрип полозьев. Много полозьев. Колонна. Сани с ранеными, человек на сто, если судить по звуку, и с ними, кажется, тягач, потому что рычало и лязгало. Шла колонна прямо под оврагом, мимо Перрона, по единственной дороге, другой не было.

Я написал записку на коленке, при свете ракеты: «Перрон. Миномёт в голове оврага, тебя пристреляли. Отойди к Вокзалу, на запасную. Срочно». Сунул в капсулу. Абонент встала, не дожидаясь слова.

— Недбайло.

Она подумала, как всегда, и ушла.

Над оврагом хлопнуло. Первая мина. Потом вторая, ближе. Перрон молчал: Недбайло ждал, пока немцы полезут. Колонна скрипела.

Абонент вернулась через семь минут. Я засёк. В капсуле лежал обрывок газеты, крупный почерк, карандаш:

«Колонна на дороге. Встал — стою».

Приписки кухонным карандашом не было.

Я сложил записку вчетверо и сунул в карман. К кисету.

— Рахим. Разворачиваем. На овраг.

— Ещё?

— Ещё.

Мы перетащили станок на правый край Вокзала, откуда овраг был виден поросший ивняком край оврага. Немцы полезли из оврага на дорогу, на колонну, человек тридцать, и Перрон заработал.

Он бил так, как бил всегда, ещё до зимы, до насыпи, до кочевого огня. Ровно. Длинно. Лентой. Не та-та, не чик-чик, а одной строчкой, которая не обрывается, как будто человек за ручками решил, что останавливаться не за чем. Я бил с Вокзала по верхушкам ивняка, по вспышкам, по звуку, и под нами по дороге скрипели сани, и кто-то на санях стонал, и кто-то покрикивал на лошадей.

Мины ложились на Перрон. Одна. Вторая. Третья — я увидел вспышку прямо на ледяном бруствере, белое на белом, и брызги льда в свете ракеты.

Перрон замолчал.

Колонна скрипела. Немцы в овраге закричали радостно, коротко, и снова полезли.

Перрон заработал.

Короче. Рваннее. Другой рукой. Второй номер, Сычёв, рязанский, молчун, которого Недбайло за всю осень называл не иначе как «эй, ты». Сычёв бил, как умел, и умел он хуже, но бил. Немцы залегли. Колонна прошла.

Последние сани проскрипели мимо Вокзала, и с них кто-то, не видя нас, крикнул в темноту: «Спасибо, браток!» Наугад. Кому-нибудь.

Вожатый, который всю ночь пролежал рядом со мной с коробками, поднял голову, посмотрел вслед последним саням и снова опустил.

К Перрону я пошёл, когда рассвело.

Бруствер был разбит. Пулемёт стоял на месте, щит в двух местах прошит осколками, а кожух целый. Сычёв сидел рядом на снегу и держал на коленях пустую коробку, будто не знал, куда её деть.

Недбайло сидел на ящике. Прямо, как на собрании. Голову не опустил даже теперь.

— Он велел не уходить, — Сычёв смотрел не на меня, а на Недбайло. — Пока колонна. А потом мина. А потом я.

— Ты правильно сделал.

— Я знаю, что правильно. — Сычёв помолчал. — Он бы так же сказал.

Я сел рядом на корточки. Положил ему на плечо левую руку. Ладонь до конца так и не раскрылась, но плечо было широкое, и хватило.

Илья Федин в тот же день написал похоронку. Общим почерком. Отличный, добросовестный, служил честно, похоронен у деревни Малое Кропотово. Потом подумал и сверху, над «похоронен», вписал мелко: «сержант». Недбайло всегда поправлял, когда его называли без звания.

— Тридцать один.

Шилов стоял у дороги с самого утра. Дорога была пуста.

С запада больше никто не шёл. Ни по двое, ни по одному, ни с седлом, ни без. Где-то впереди, километрах в пяти, за поворотом, за лесом, глухо гремело весь день, а к вечеру начало греметь тише и правее, и все понимали, что это значит. Горловина закрылась. Не у нас, у нас она держалась. Впереди, у них.

Ремез пришёл к Вокзалу в сумерках.

— Приказ. Ночью отходим на плацдарм. Те, что там, — он кивнул на запад, — будут выходить сами. Другой дорогой.

— Какой?

— Какой найдут.

Я знал какой. Через лес, через немецкие тылы, по снегу, без овса, в декабре. Кто к соседям, кто в болота, кто дальше. Выйдут — не все. Выйдут — не скоро. Больше я не знал ничего, и это незнание было хуже знания.

Шилов слушал Ремеза, стоя у дороги, и не оборачивался.

— Федь, — позвал он, когда Ремез ушёл. — А он ведь сказал — на обратном.

— Сказал.

— Ну так это ещё не обратный. Обратный — это когда все. А это не все.

— Не все, — согласился я.

Шилов кивнул сам себе и пошёл к саням, к гусю.

Снимались тихо. Вожатый отвязал гильзу от ветки у Вокзала, завернул в тряпку вместе с гвоздём и сунул за пазуху. На табличку у Кассы он посмотрел, но трогать не стал.

Сычёв подошёл к саням, когда Гринюк уже запрягал Машку. В руках у него была банка. Та самая, в тряпице, обвязанная бечёвкой крест-накрест, по-хозяйски. Недбайло носил её «от расчёта расчёту» и отдавал всегда в стену, будто стена и была тот расчёт.

— Вот, — Сычёв протянул её мне. — Он бы отдал. От расчёта расчёту.

Я взял. Банка была тяжёлая и холодная.

Под передком саней, под деревянной лошадкой, Гринюк ещё летом сделал ящик с крышкой. Для документов, для описи, для всего, что не должно промокнуть. Я открыл крышку. Достал из внутреннего кармана кисет с вышитым конём, подержал на ладони. Положил в ящик. Рядом поставил банку.