Я положил руки на ручки. Левую на кожух. Ладонь легла правильно, сама, раскрытая. Рахим посмотрел на неё и ничего не стал поправлять.

Пять тридцать две. Тихо.

Пять тридцать пять. Тихо.

Зельцер тронул меня за плечо.

— Идёт, — одними губами. — Один. Сапоги новые. Скрипят.

Я прислушался. Ничего. Потом, далеко, у ручья, очень тихо — не шаги даже, а намёк на шаги. Хруст мокрой травы под сапогом, раз в две секунды, осторожный. И действительно, еле слышно, скрип новой кожи.

Скрип шёл вдоль ручья. Приближался к пятидесяти метрам, которые я пристрелял.

Потом затих. Немец лёг и пополз.

Пять тридцать девять.

Дал.

Очередь пошла веером, от левого колышка к правому, по пятидесяти метрам перед полуторкой. Ствол не повело. Рахим вёл ленту ровно. И сразу за мной, по самой полуторке, ударил Клюев — коротко, раз, другой, по железу, так что остов загудел, как колокол.

В темноте у полуторки что-то дёрнулось, и всё стихло.

А через секунду немцы ответили пулеметами. С их стороны, из траншеи за бугром, ударили сразу три ствола, по вспышкам наших. Ударили грамотно, с разных точек, перекрывая друг друга.

Я уже собирался командовать звонок, когда Калужский рядом со мной вдруг перестал дышать.

— Товарищ сержант, — прошептал он. — Слушайте.

Я прислушался.

Немецкие пулемёты били короткими. Та-та. Пауза. Та-та. Пауза. Та-та. По две пули. С оттяжечкой между парами. Ровно, как отбивают такт.

Я знал этот такт.

Я слышал его впервые под Ушаковом, в августе прошлого года, из-за плетня у второго дома, когда цепь лежала в ручье и лейтенант Кожемяко ещё был жив. Потом в декабре, на арьергарде. Потом в феврале, у Водокачки и Трубы, когда он оставил мне на бруствере свой битый пулемёт с двумя парами зарубок на прикладе. Этот такт я узнал бы среди тысячи других, как узнают почерк на конверте.

Только теперь он звучал из трёх мест сразу.

Слева — та-та, та-та. В центре — та-та, та-та. Справа — та-та, та-та. Три пулемёта. Три разных ствола. И все три бьют одинаково, с той же самой оттяжечкой между парами, как будто один человек играет на трёх роялях одновременно.

Один человек не может стрелять из трёх пулемётов.

— Звонок, — велел я Вожатому, и тот ударил в гильзу.

Конка ушла на Баню. Клюев откатился на запасную. Немецкие пули ещё полминуты рвали пустую Избу, потом всё стихло.

А я сидел на Бане и не мог отойти от того, что услышал.

— Это он? — спросил Клюев шёпотом. Он подполз ко мне с запасной, и лицо у него в темноте было белое. — Тот, который по двое? Который мне ушанку?..

— Не он, — ответил я. — То есть не только он. Учит. Как я.

Калужский повернулся ко мне.

— Учит?

— Три пулемёта, и все бьют его тактом. Одного человека так не научишь, чтобы он играл чужим почерком. Это школа. Он учит. Своих. Так же, как я учил вас.

Я говорил, а сам думал, что всё это время, полтора года, я считал, что у меня с ним дуэль. Один на один. Он и я. Ушаково, арьергард, Водокачка, Труба. Я его ждал, как ждут партнёра, с которым не доиграли партию. А он, оказывается, тоже не сидел на месте. Он делал то же, что и я. Учил.

И теперь против меня стоял не он. Против меня стояла его школа.

Клюев медленно отполз обратно на запасную. По дороге он остановился у своего сидора, развязал его, пошарил рукой внутри и вытащил старую ушанку. С бороздой по меху, от пули, которая прошла в прошлом феврале в сантиметре от его головы. Посмотрел на неё. Убрал обратно.

Ничего не сказал.

Днём снайпер не стрелял.

Ни в семь, ни в восемь, ни в двенадцать. Весь день над участком было тихо, и к обеду люди начали осторожно, по одному, распрямлять спины. Калужский смотрел в трубу на полуторку. У полуторки, в пятидесяти метрах перед ней, лежало что-то тёмное. Не шевелилось.

Ночью Шилов с Рахимом сползали к полуторке. Я не хотел их пускать, но Шилов сказал «там должно быть», и я, как всегда, сдался. Вернулись они через час, мокрые по уши, и приволокли винтовку с оптическим прицелом и ранец.

— Нашёл, — доложил Шилов, выкладывая добычу на ящик. — Должно быть — и было.

Винтовку сдали в полк, а прицел я снял, оставил и сразу отдал Калужскому. Прицел был хороший, немецкий, с чистыми стёклами. Для наблюдения — лучше любой трубы.

Калужский взял прицел, как берут подарок, которого не ждали. Посмотрел через него на немецкую траншею. Долго молчал.

— Товарищ сержант, — выдохнул он наконец. — Я теперь у них пуговицы вижу.

В ранце было немного. Сухари. Банка консервов. Бритва и осколок зеркала, завёрнутый в тряпочку. Пачка писем из дома, перевязанная бечёвкой. Зельцер взял верхнее письмо, пробежал глазами, помолчал и отложил, не читая вслух. Мы не спрашивали.

Последней появилась сложенная вчетверо немецкая газета. Фронтовая, на плохой бумаге, с орлом на шапке и крупными буквами. Зельцер развернул её, пролистал, хотел уже отложить, и вдруг остановился на третьей странице.

Посмотрел. Поднёс к очкам. Посмотрел ещё раз.

Потом поднял голову и медленно, очень медленно, перевёл взгляд на корзину, в которой сидел гусь.

— Что там? — спросил Шилов.

Зельцер не ответил. Он развернул газету к нам.

На третьей странице, в нижнем углу, стояла маленькая заметка. Без фотографии. Вместо фотографии был рисунок пером, грубый, наспех: тощий гусь на цепи, с опущенной головой и глазами, как у сироты. Цепь шла от его лапы к колышку.

— Это что? — не понял Пыжов.

— Это, — Зельцер откашлялся, — про нас.

— Как про нас?

Зельцер повернул газету к себе и начал переводить. Литературно. Остановить его на этот раз никто не решился.

— «Большевистская жестокость не щадит даже бессловесных тварей. Наши наблюдатели на Восточном фронте ежедневно видят, как славянские недочеловеки в своих траншеях держат на цепи несчастную домашнюю птицу, морят её голодом и принуждают кричать для своей варварской забавы. Германский солдат, воспитанный в любви к животным…» — Зельцер перевернул страницу, пробежал дальше глазами. — Дальше про любовь к животным. Это из запаса. Я такое набирал. Про нас, только наоборот.

В блиндаже стало тихо. Все, как один, посмотрели на гуся.

Гусь сидел в корзине. Толстый, гладкий, с лоснящимися перьями, сытый до такой степени, что ему было лень поворачивать голову. Рядом с корзиной стояла миска с картофельными очистками, наполовину недоеденными.

Первым не выдержал Степаныч, который очень удачно принёс нам ужин и застал всё с самого начала.

— Голодом⁈ — взревел он так, что с потолка посыпалась земля. — Голодом⁈ Да он у меня очистки с сахаром ест! Я ему из офицерского пайка откладываю! Он жирнее моего поварёнка!

Пилипчук, который зашёл в блиндаж за Степанычем, покачал головой с видом оскорблённого ревизора.

— Гусь на довольствии не состоит, — сухо сообщил он. — Но питается сверх нормы. Это я как старшина говорю.

— Цепь! — Шилов вскочил с нар. — Какая цепь⁈ Он на цепи ни одного дня не был! Это он нас на цепи держит! Утром ни один человек мимо корзины не пройдёт, пока он не разрешит!

— Кричит для забавы — это правда, — заметил Клюев, разглядывая рисунок. — Только для своей.

Гусь, услышав, что про него говорят, приоткрыл один глаз, посмотрел на Степаныча и снова закрыл.

Шилов взял газету у Зельцера, долго смотрел на рисунок, потом начал загибать пальцы.

— На рукаве — есть. — Он загнул один. — В дереве — есть. — Второй. — В немецкой газете — есть. — Третий. Он посмотрел на три загнутых пальца, потом на гуся. — А имени — нет.

— Может, у немцев спросить? — предложил Пыжов. — Может, они ему там имя дали?

Зельцер пробежал заметку ещё раз.

— Нет. «Несчастная птица». Больше никак.

— Ну вот, — вздохнул Шилов. — Даже немцы не придумали.

Я смотрел на рисунок и думал, что моя слава ходит по проводам. От коммутатора к коммутатору, от девочек к девочкам. А гусиная слава, выходит, перешла нейтралку. Сама, без проводов, без коммутаторов. Немецкий снайпер неделю смотрел на нашу траншею, и лучшее, что он увидел, был гусь. Так и доложил. А кто-то в немецкой редакции взял его доклад, вставил в заметку из запаса и нарисовал сироту на цепи.