Пыжов подумал и записал на дощечку: «В лощине не стрелять. Ракета».

Картошка оказалась мелкая, но много. Колхоз, видимо, сажал её весной, ещё при немцах, и выкопать не успел: фронт пришёл раньше урожая. Ботва полегла, клубни сидели в земле неглубоко, и за час Шилов с Рахимом накопали два мешка. Рахим копал так, как копают люди, для которых огород — работа, а не повинность: подкапывал куст сбоку, одним движением выворачивал гнездо и выбирал всё до последней горошины. Шилов по сравнению с ним копал как немец в Лукине.

Рахим показал на брошенную мелочь и покачал головой.

Шилов подобрал. Спорить с Рахимом о картошке было всё равно что спорить с Гринюком о гвоздях.

Вернулись они к полуночи, мокрые от росы, грязные по локоть и счастливые. Степаныч, которому мешки отнесли прямо к кухне, развязал один, взял картофелину, понюхал, как нюхают хлеб, и объявил, что завтра будет суп. С картошкой. Слово «суп» на передовой звучит примерно как «отпуск».

На третью ночь выяснилось, что в лощине копаем не только мы.

Я пошёл сам, посмотреть, как идёт дело. Лежал у ручья, слушал. С нашей стороны тихо шуршали Шилов и Рахим. А с дальней стороны, из темноты у немецкого склона, доносился точно такой же звук. Лопата входит в землю, скрежещет по камню, потом шорох ботвы. Кто-то там кашлянул. Кто-то тихо ругнулся, не по-нашему.

Немцы копали ту же картошку.

— Товарищ сержант, — прошептал Пыжов, который увязался со мной «посмотреть». — Там немцы копают.

— Копают.

— А мы?

— И мы копаем.

— А чего не стреляем?

— А они чего не стреляют?

Пыжов подумал.

— Ракета?

— Ракета.

Вот и вся механика. Никто ни с кем не договаривался, никто никому ничего не обещал. Договор с немцем — это трибунал, и правильно. А тут был не договор, а арифметика: кто выстрелит в лощине, тот зажжёт над ней свет, а под светом окажутся его же копальщики. Немцы эту арифметику знали не хуже нас. Поэтому по ночам в лощине было тихо, как в библиотеке, только все ковырялись в земле.

Днём, конечно, всё было по-старому. Днём по лощине никто не ходил, потому что днём тебя видно и тебя снимут. Днём с их склона работал пулемёт, с нашего — наш, и один раз немецкая мина легла прямо в картофельную полосу, разметав ботву. Степаныч, увидев это в трубу Калужского, выругался так, будто накрыли его личный склад.

Ночью всё начиналось снова.

Через неделю картошка стала на участке главной валютой.

Суп у Степаныча выходил на весь батальон. Соседние роты посылали гонцов с котелками. Миномётчики, которым мы летом одолжили лопаты, вдруг вспомнили, что лопаты надо возвращать, и вернули три штуки, а к ним полмешка картошки «в счёт аренды». Калужский внёс это в свой лист должников с таким видом, будто взыскал долг с процентами.

Гринюк сделал из консервной банки тёрку: пробил дно гвоздём в сорок дырок, выгнул и прибил к дощечке. Этой тёркой Степаныч натёр картошки, смешал с мукой и на крышке от термоса нажарил лепёшек. Лепёшки пахли так, что немецкий пулемёт в тот вечер стрелял короче обычного, как будто прислушивался.

— Драники, — определил Клюев с полным ртом. — У нас на Тамбовщине такие.

— У нас тоже, — Шилов тянулся за вторым. — Только у нас их не так зовут.

— А как?

— Никак. Съедают раньше, чем назовут.

Гусь получал очистки и считал это справедливым. Машка получала ботву и считала это меньшим, чем заслуживает. Абонент получала то, что давал Степаныч, и больше ни у кого ничего не брала, даже картошку.

Калужский тем временем завёл картофельную карту. Просто взял и нарисовал лощину на обороте старой ведомости: ручей, склоны, полосы. Каждую ночь он отмечал, какие ряды выкопаны. С нашей стороны закрашенные ряды ползли от ручья к середине. С немецкой — от их склона к той же середине.

— Их видно? — удивился я.

— Видно. Ботва утром лежит по-другому. Где выкопано, там её свалили в кучу. Я с рассвета в трубу считаю.

Он показал карту. Незакрашенная полоса посреди поля становилась с каждым днём уже, как будто две бригады вели встречную проходку в тоннеле.

— Осталось рядов двенадцать, — доложил Калужский. — Если по-честному, шесть наших, шесть их.

— А если по-нечестному? — Пыжов заглядывал через плечо.

— А по-нечестному тут никак, — ответил за Калужского Клюев. — Там посередине борозда. Кто за борозду залезет, тот сам дурак.

Я посмотрел на карту и промолчал. Посредине действительно шла борозда, чуть глубже остальных. Её никто не проводил специально, она просто была. Тоже, если разобраться, никто ни с кем не договаривался.

Ещё Калужский доложил про провод.

Вдоль дальнего края поля, у немецкого склона, шла их телефонная линия. Днём её не было видно, а по утрам, когда в низине стоял туман, провод проступал на столбиках, как нитка на мокрой ткани. Калужский раз в пару ночей видел у этой линии фонарик: немецкий связист шёл вдоль провода, проверял.

— По расписанию ходит? — спросил я.

— Не понял пока. Может, и по расписанию.

Я вечером долго сидел у нашего аппарата. Он стоял на ящике в блиндаже, кухня звонила по нему два раза в день, чердак молчал, потому что чердака на новом месте не было. Больше по нему никто не звонил. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к трубке, как будто она может заговорить не нашим голосом. Не заговорила. Провод у нас был свой и шёл в свою сторону.

Сеансов связи с немецким абонентом не было уже почти год. А я, оказывается, всё ещё помнил, как было весело.

В какой-то момент в лощину стали ходить по очереди. Шилов завёл на это дело отдельную дощечку, как на часы: кто, когда, с кем. Себя я вписал туда же, в общий порядок. Командир, который не копает, скоро начинает считать, что картошка растёт в котле.

Моя очередь выпала на пятую ночь, вместе с Рахимом и Пыжовым.

Ночь была тёмная, без луны, тёплая. Туман ещё не поднялся. Мы спустились к ручью, перешли его по камням и разошлись по полю: Рахим с Пыжовым на ближние ряды, где оставалось ещё прилично, а я дальше, к середине. Там, по карте Калужского, лежали последние нетронутые наши ряды.

Я нашёл борозду на ощупь. Лёг рядом, положил мешок и начал копать.

Копал долго. Земля была мягкая, куст выходил легко, картошка шла крупная: середину никто ещё не трогал. Я работал медленно, как Рахим, выбирал всё до горошины и слушал. Слева, далеко, шуршали наши. Справа было тихо. Потом справа, совсем близко, зашуршало тоже.

Я замер.

Шуршание продолжалось. Лопатка входила в землю, выворачивала куст, пальцы разгребали клубни. Человек работал в пяти метрах от меня, за бороздой. Он тоже копал крупную картошку с середины, потому что его сторона тоже была выкопана до борозды.

Потом шуршание стихло. Он тоже услышал.

Мы лежали в темноте и не двигались. Я слышал, как он дышит. Он шмыгнул носом — коротко, соплями.

Выстрелить не мог ни он, ни я. Я это знал, и он это знал. Уйти тоже никто не мог первым: кто двинется, тот покажет, где лежит.

Он двинулся первым.

Не назад. Вперёд, ко мне, через борозду, быстро, на коленях, в ботве. Я увидел его в последний момент — пятно чернее темноты, с поднятой рукой. Рука шла вниз вместе с лопаткой.

Я подставил левую руку. Лопатка прошла по ладони, как по доске. Боли не было, было тепло и мокро.

Правой я ударил. Он ударил ещё раз, мимо, в землю. Я ударил снова.

На этом все кончилось. Он лежал на ботве, а я стоял на коленях рядом, и оба мешка валялись между нами, и картошка из них рассыпалась по борозде одной кучей, наша вперемешку с их.

Ракеты не было. Ни с той стороны, ни с нашей.

Я подождал. Сколько — не знаю. Потом нагнулся к нему.

Цвета ночью нет. Ночью есть только светлее и темнее. У него на погоне светлела полоска выпушки, а на левом рукаве темнел угол. Блестели пуговицы, пряжка. Я добрал остальное глазами, почти вплотную. Ефрейтор. Связист.

Я вытащил у него из нагрудного кармана книжку. Потом поднял ближайший мешок.