— Ты чего шастаешь⁈ — взорвался он на четвёртый. — Двор проходной нашел⁈ Шастает и смотрит! Смотрит и шастает! А ну-ка поближе подойди!..

И замахнулся черпаком. Черпак у Степаныча — не посуда, а скипетр, и замах им означает высшую меру кухонного правосудия. Пол-батальона от такого замаха приседало.

Рахим не присел. Он посмотрел на черпак как на добротный инструмент в чужой руке, потом на Степаныча, потом повернулся и спокойно ушел.

— И чтоб не видел больше! — донеслось вслед, с недобором уверенности в конце фразы.

А наутро Степаныч обнаружил в трёх шагах от кухни, в песчаном бережку, аккуратную копань — яму по колено, обложенную по краю камешками. Вода в ней стояла светлая, отстоянная, процеженная самим песком: наливалась из ручья через берег, а муть оставляла по дороге. Рядом была вторая, поменьше, — пока одна мутнеет после забора, из другой черпают. Дрова, сваленные у кухни кучей, кто-то за ночь переложил клеткой, корой вниз, продухом на ветер.

Степаныч обошёл это хозяйство дважды. Зачерпнул. Посмотрел на свет. Выпил.

— Этот? — уточнил он у меня.

— Этот.

— Хм. — Степаныч оглянулся на копань ещё раз. — Пусть шастает.

В обед Рахим получил котелок без очереди, и с тех пор так и повелось: наливалось ему отдельно, до общей закладки, и никто в батальоне ни разу не спросил почему.

С Гринюком получилось опаснее, потому что Рахим тронул святое.

На гринюковском верстаке — то есть на снарядном ящике, который в условиях войны назывался верстаком — лежал брусок. Рахим взял его без спроса и подточил свою лопатку. Инструмент у Гринюка не берут. Инструмент у Гринюка выдаётся — после осмотра рук, с молчаливым напутствием и под возврат. Вернувшись и глянув на брусок — тот лежал не так: на палец левее и другим боком, — Гринюк помрачнел, а мрачный Гринюк меняет погоду в радиусе взвода.

До вечера они не разговаривали. Впрочем, они и до этого не разговаривали, но теперь не разговаривали с оглушительно.

Вечером Гринюк взял рахимову лопатку, будто свою, посмотрел заточку против света, тронул ногтем и вынес вердикт:

— Понимает.

Но молчать, конечно, не перестал.

Шилов пошёл наводить мосты по-своему — с обменным фондом за пазухой, потому что дружба дружбой, а знакомиться надо через товарооборот. В рахимовом сидоре он унюхал курагу — настоящую, южную — и открыл торги: выложил зажигалку из гильзы, две трофейные пуговицы с орлами «на сувениры», моток дратвы и полное собрание устных обещаний. Рахим слушал молча. Иногда кивал. Один раз убрал курагу глубже в сидор, и цена от этого движения выросла сама, без единого слова.

Через десять минут Шилов ушёл счастливый, с горстью кураги, оставив всё выложенное плюс шило сверху. Ещё через десять минут его догнала арифметика.

— Стойте, — потрясённо доложил он расчёту. — Это что получается? Он же молчал! Я всё сам! Я час говорил — и сам себе цену поднимал!

— Ты торговался с Наманганом, Вась, — Клюев даже не обернулся. — Там базар старше нашей армии. Скажи спасибо, что сидор при тебе.

Шилов подумал, дожевал курагу и с этого дня зауважал Рахима окончательно — как мастер уважает мастера, работающего в той же области другим инструментом.

Так, между черпаком, бруском и курагой, за неделю выяснилось то, чего не сказала бы никакая анкета: новенький — свой. А русский тем временем входил в него служебными словами, по одному и строго по надобности: «тащи», «ложись», «вода», «не положено» — последнее он забрал у Пилипчука на ревизии, с интонацией первоисточника. Шилов, вернув себе душевное равновесие, взялся было ставить ему «должно быть» — со значением, с примерами, — но Клюев пресёк:

— Ты ему сначала «булькает» поставь. «Должно быть» — это высшее образование. Туда без подготовки нельзя.

Через два дня днёвка закончилась, и батальон пошёл брать деревню за лощиной.

Брал он её хорошо. Настолько хорошо, что у меня заныло между лопаток: немец отдал гребень почти даром, огрызнулся для приличия и отошёл за деревню, а батальон поверил, обрадовался и начал втягиваться в лощину всей своей длиной — рота за ротой, с обозом, кишкой. Лощина была удобная, сухая, с ручьём по дну — и с рощей, которая подходила к ней справа углом, метров на триста.

Есть места, которые надо читать не по уставу, а по подлости. Рубежи на этот день Калужский разметил с вечера, как заведено, и один — каменную межу на бугре над лощиной, сектором на рощу — я в его список дописал сам. Если бы я был немцем, я бил бы отсюда, из этого угла, в этот фланг, и ровно в ту минуту, когда в лощину втянутся все и никто не сможет развернуться.

Векшину я доложил коротко: взвод работает уступом справа. Векшин за год выучил, что если я прошу странное до боя, то лучше разрешить, — и разрешил, не отрываясь от карты.

На меже мы отсидели час с лишним, пока внизу разворачивался батальон. Роща напротив стояла смирная и молчала — а обыкновенные рощи в такое утро шумят птицами. Рахим один раз тронул меня за рукав и повёл подбородком: над дальним краем поднялись и пересели грачи, все разом. Внутри кто-то двигался, и двигался не зверь. Я кивнул. Разговор у нас вышел исчерпывающий.

Немец оказался согласен со мной по всем пунктам.

Он ударил, когда голова батальона уже входила в деревню, а хвост ещё не втянулся в лощину. Миномёты легли по дну, вдоль ручья, отрезая голову от хвоста, и из рощи пошла пехота — ротой, углом вперёд, быстро и грамотно, во фланг, который с дна лощины даже не был виден.

С межи он был виден весь.

Я подпустил их до трёхсот и дал первую очередь поперёк, во весь угол. Рота развалилась надвое, головные залегли отдельно от задних, и задние сразу перестали понимать, куда им теперь и зачем. Вторую очередь я положил по головным, которые оказались между моим огнём и своими, — и на этом их атака превратилась из манёвра обратно в людей, лежащих на открытом склоне.

Дальше пошла работа по расписанию, которого у немца не было, а у нас было. Недбайло довернул с гребня и запер рощу, чтобы к лежащим не пришла помощь. Клюев от хвоста колонны взял опушку под перекрёстный — с первой очереди, без пристрелки: вчерашнюю разметку он выучил наизусть, как стихи. Миномёты, оставшись без своей пехоты, потыкались по дну, перенесли огонь на бугор, не нашли нас там, где искали, и стихли. Батальон развернул две роты, уже спокойно, уже зло, и всё, что пришло из рощи, туда же и ушло, только вдвое реже и без всякого угла.

Рахим в этом бою делал ровно то же, что делал до этого: двигал тяжёлое тихо и вовремя. Лента шла с его ладони ровно, коробки менялись до команды, воду он подал в ту секунду, когда из шланга пошёл пар. Над межой посвистывало и дважды простучало по камню — на его работе это не отразилось никак, будто и погода, и немец проходили у него по разряду вещей, которые шумят, но к делу не относятся.

В паузе я спросил по привычке, не оборачиваясь:

— Булькает?

Тишина. Я обернулся. Рахим смотрел на меня со всем вниманием человека, который понял, что слово важное, но не знает какое. Я показал на кожух. Он наклонился, качнул его ладонью, послушал — серьёзно, ухом, как слушают арбуз, — и кивнул. Вода была.

А на первом привале после боя, когда мы катились догонять батальон, он сам, без команды, присел к пулемёту, качнул кожух, послушал и доложил мне моё же слово — старательно, по слогам, с ударением, поставленным на глаз:

— Буль-кает.

Это было первое русское слово, которое я от него услышал. Расчёт принял его так, как в других местах принимают присягу.

Деревню батальон взял к полудню, и в вечерней сводке про лощину написали «умелым манёвром отражена контратака противника». Межа в сводку не попала. Я не в обиде: у межи слава своя, узкая — но в трёх пулемётных ротах её к вечеру знали лучше, чем сводку.

Векшин нашёл меня на новых позициях, с картой.

— Уступом справа, значит. — Он смотрел не на меня, а на рощу за лощиной. — А если бы он не пошёл?