Единственное русское слово, на которое Абонент отозвался, нашлось случайно.

Клюев перечислял ей, как новобранцу, здешний личный состав — для знакомства: «Это Гринюк. Это Калужский. Это Соломин, он тоже новенький, вы подружитесь. На кухне — Степаныч…»

На «Степаныче» собака встала, развернулась и ушла со двора рысью, по-деловому, не оглядываясь.

— Обиделась? — спросил Соломин.

— Убыла, — поправил Калужский, глядя вслед. — По маршруту.

Вернулась она через четверть часа. В зубах несла кость — говяжью, серьёзную, со следами топора. Положила у моих ног, села и доложила всем своим видом: задание выполнено, жду следующего.

Следом, скрипя валенками, пришёл Степаныч.

— Твоя? — спросил он с порога.

— Наша. Трофейная. Кость она у тебя украла?

— Кто — она? — оскорбился Степаныч. — Она не крадёт. Она пришла, села напротив и смотрит. Морда служебная, взгляд государственный. Я ей сам дал. Попробуй такой не дай — она ж не просит, она ждёт довольствия.

Он посмотрел на собаку. Собака посмотрела на него. Между кухней и связью на моих глазах устанавливалось взаимодействие, которого у меня со связистами не вышло за три месяца.

— Как звать?

— Абонент.

Степаныч подумал. Кивнул:

— Похож.

Знакомство с местным гарнизоном прошло не так гладко.

Гусь вышел из-за хлева на середине утра, увидел на своём дворе постороннее ведомство и заорал так, что с крыши поехал снег. Орал он с наступательным характером, растопырив крылья, и шёл при этом вперёд, как идут в штыковую.

Абонент не залаяла. Она встала, сделала шаг мне за ногу и посмотрела на меня снизу вверх — вопросительно, по-служебному: доложить или разобраться самой?

— Отставить, — сказал я обоим. — Ведомства, знакомьтесь: пост звукового охранения, принадлежность беспроводная. Работать будете на одном дворе.

Гусь проорал ещё две тирады — для протокола — и ушёл за хлев, оглядываясь. Абонент легла у крыльца и положила голову на лапы. По дипломатическому счёту выходила ничья, но я уже тогда понимал, что это не мир, а перемирие.

Бумагу на Абонента писали после обеда, и это была тяжёлая бумага.

— Нет, — сказал Пилипчук, едва я открыл рот. — Даже не начинай. Собака — не имущество. Собака — довольствие, ветеринарная служба, учёт поголовья. Я вещи оформляю. Вещь лежит, где положено, и не скулит.

— Гусь тоже не вещь. Ходит и орёт. Оформил же.

— Гусь — птица, — сказал Пилипчук, но уже без прежней твёрдости: прецедент давил на него, как накат на стойку. — Птица идёт по графе охранения…

— А эта пойдёт по графе связи. Ты вспомни, что у нас позавчера забрали. Всё, что с проводом. А про то, что без провода, в приказе полка ни слова. Приказ — он что охватил, то и охватил.

Пилипчук долго смотрел в стену. Я знал этот взгляд: он читал на стене будущую опись.

— Слово «собака» писать не будем, — сказал он наконец. — Напишешь «собака» — проснётся ветслужба, а у ветслужбы свой учёт и свои клейма. Пиши… — он пожевал губами, — «принадлежность подвижная».

Писал Калужский, под нашу общую диктовку, и вышло вот что:

«Принадлежность подвижная для беспроводной передачи письменных распоряжений, одна штука, кличка Абонент, трофейная. Содержание — за счёт пищевых отходов».

Про пищевые отходы вписал Пилипчук лично: «чтоб довольствие не запрашивали. На довольствии — учёт, а отходы никто не считает».

Утверждать понёс я сам. Векшин прочитал акт дважды — он всё читал дважды, это у него было академическое, — потом поднял на меня глаза.

— Собака связи, — вздохнул он.

— Принадлежность подвижная, товарищ капитан.

— Сержант, я читал наставление. Собаки связи в Красной армии есть. Штатно. Целые питомники, школы дрессировщиков, нормативы доставки. — Он постучал пальцем по акту, и в голосе у него появилось что-то, чего я раньше не слышал: не начальственное, а почти радостное. — Первый раз вижу, чтобы ваше хозяйство совпало с наставлением. Поздравляю. Так почему в бумаге нет слова «собака»?

— Потому и нет, товарищ капитан. Что по наставлению положено — то по приказу изымается. Мы это проходили позавчера. Аппараты были положенные — где аппараты?

Векшин посмотрел на акт. На меня. Что-то в нём отработало — быстро, как замок после чистки.

— В академии это называлось «маскировка», — сказал он и подписал. — Только там про местность было.

— Бумага, товарищ капитан, тоже местность. На ней тоже окапываются.

Вечером Калужский переписал опись и внёс принадлежность подвижную в ту самую чистую строку, которую я велел ему оставить три дня назад. Строка встала как влитая, будто под неё и оставляли. Я на неё посмотрел и ничего не сказал, а Калужский посмотрел на меня и тоже ничего не сказал, но перо вытер с таким видом, с каким ставят точку.

Почта пришла на третий день, к вечеру, и почтальон — тот самый, с которым мы отправляли объявление про Лапшина, — выдал мне треугольник, надписанный знакомой рукой: «Пулемётчику Феде».

Вятка. Второе письмо за войну.

Читал я вслух, у печки, потому что первое читалось так же и это уже был порядок.

'Здорово, Федя. Пишу сам, рука работает, это нога подвела. Срослась. Криво, говорят. Я им говорю: мне из неё не стрелять, я не из ноги стреляю. Они говорят: ходить будешь, бегать нет. Я говорю: а я и раньше не бегал, я солидно ходил. Они не смеются, тут вообще со смехом слабо.

Комиссия была. Пишут: не годен. По чистой, Федя. Понял? По чистой.

Домой мне не надо. Дома я кто — мужик без должности. А при пулемётах я кто надо. Я «максим» на слух разбираю, ты знаешь. Ленту могу набивать сидя, кожух проверять могу сидя, учить дураков могу вообще лёжа.

Ты там спроси у своих начальников, бумажный ты человек: может, где нужен человек, который знает, как не надо? Как надо — этому пусть молодые учат. А как не надо — это я, Федя, теперь знаю лучше всех, у меня документ есть.

Клюеву скажи: ладонь на кожух. Шилову скажи: должно быть. Гринюку ничего не говори, он и так знает.

Живём. Прокудин'.

Я дочитал, и у печки было тихо. Клюев сидел, положив ладонь на колено, — кожуха рядом не было, а привычка была. Шилов смотрел в огонь. Гринюк строгал и не поднимал головы, только стружка у него пошла медленная, длинная, в кольцо.

— Это как — по чистой? — спросил Соломин шёпотом.

— Это значит — совсем, — сказал Калужский. — Вчистую. Из армии.

— Это значит — пишут много, а читают мало, — сказал я и встал. — Пилипчук где?

Пилипчук выслушал меня, не перебивая, и по мере того, как я говорил, лицо у него становилось всё более несчастным.

— Ты понимаешь, чего просишь? — спросил он, когда я закончил. — Я имущество требовал. Я станок требовал, щит требовал, котёл вон недавно… нашёл. Я живого человека не требовал никогда. Человек — не имущество, под него графы нет.

— Вот и хорошо, что нет. Где графы нет, там пишем свою. Ты мне скажи главное: комиссованного вчистую можно затребовать в часть?

— Рядовым — нет. Вчистую есть вчистую. — Пилипчук поднял палец. — А вольнонаёмным — можно. Есть такое словосочетание: вольнонаёмный состав. Сапожники, портные, писаря бывают. Шофёры бывают.

— Инструкторы бывают?

Пилипчук посмотрел на меня и начал улыбаться — медленно, как рассветает:

— А это смотря какая бумага.

Бумагу мы строили вечер, как Гринюк строил лёжки: по слоям, с проливкой.

Слой первый: выписка из протокола той самой февральской комиссии. «Опыт применения пулемётных саней, снего-ледовых укрытий и управления огнём, организованный по инициативе штаба батальона, распространить». Полковник Хват отобрал у нас авторство — а теперь оно на нас работало: опыт-то армейский, утверждённый, в протоколе. А армейский опыт положено распространять.

Слой второй: отношение от батальона. «Для распространения указанного опыта в подразделениях требуется инструктор по эксплуатации пулемётной матчасти в зимних условиях, из числа лиц, лично участвовавших в выработке опыта».