— Живой, — ответил я.

Голос был чужой. Ниже моего и с мягким «ж».

Ничего не понимаю. Где я?

В голове что-то щелкнуло и пронеслось почти киношным монтажом: срочная, специальность «пулеметчик», сверхсрочная, слезы жены, война, «Печенег»…

Я умер.

Умер там, а здесь…

Мужик слез в канаву, взял мою голову в ладонь, повернул к свету и посмотрел в глаза — в один, потом в другой.

— Об кузов, — показал он. — Летел ты. Я видел.

— Летел?

— Ну. — Он отпустил голову. — Хома вон не долетел.

Он кивнул на того, что лицом вниз. Я не стал смотреть, что у Хомы со спиной.

— Ты чего с ним? — Мужик показал на пулемёт.

— Проверяю.

— Проверил?

— Проверил.

Он подумал.

— Тебя, Федь, точно об кузов. Ты ж его с закрытыми глазами собираешь, а тут глядишь, как будто он тебе денег должен.

Ну так раритет! Я его только в музеях и однажды на полигоне видел, а в руках держу впервые.

Я полез в нагрудный карман. Книжка — мягкая, с обтрёпанными углами. «Довнар Фёдор Антонович. 1919 года рождения. Уроженец деревни Заболотье Бобруйского района. Белорус. Призван в октябре 1939 г. Ефрейтор. Пулемётчик. Холост. Мать — Довнар Ганна Яковлевна, там же». Убрал.

Полный тёзка, но год рождения другой. И мама моя в 99-м умерла. А жена…

Я втянул воздух. Хвоя, пыль, резина, сожженное ВВ. Прислушался — знакомо. Я снова на войне и, судя по пулемету и прочей матчасти — на той самой войне. Смерть, похоже, от контракта с Родиной не освобождает.

Мысль меня развеселила, и пришлось закусить губу — этот вот красноармеец и так подозрительно смотрит. А кто это, кстати?

— Ты кто? — спросил я.

Мужик сел на край канавы, как на завалинку.

— Ну всё, — вздохнул он. — Приехали. Прокудин. Вятка. Год я за тобой диски таскаю, Федь. Год. — Он снял коробку, поставил между ног. — Три диска тут. Один на нём. Хома ещё один набивал, у него в мешке.

— Возьмём.

— Возьму. — Он не двинулся. — А ты меня правда не помнишь, или это ты так?

— Не помню.

— Ну. — Он встал, отряхнул штаны. — Значит, заново. Мне не жалко.

Он пошёл к Хоме, снял с него вещмешок, достал диск, взвесил в руке точно так же, как я, и сунул себе за пазуху. Коробка была полная.

Я поднял пулемёт за ручку сверху, как чемодан. Рука сама нашла, где брать.

— Вятка, нас сколько?

— Ты, я, лейтенант. — Он показал вперёд по канаве. — Кожемяко. С ногой беда. Сидит.

— Из скольких?

— Шестнадцать от Лиды шли. — Он поправил лямки. — Ну как шли? Кто с кем встретился.

Лида. Я посмотрел на дым за соснами.

— Число какое?

— Двадцать пятое. Со среды идём.

Я просто не мог не спросить:

— Год сорок первый же?

— Хоть это помнишь, — хмыкнул Вятка.

Двадцать пятое июня 41-го. Минск — двадцать восьмого.

— Пошли к лейтенанту.

Лейтенант сидел у сосны, привалившись спиной, с вытянутой левой ногой. Выше колена — ремень, ниже ремня галифе чёрное от крови. Вроде старой. Лет сорок. Худой, длинная шея, очки с треснувшей левой линзой. На коленях — планшет, на планшете — карта.

— Довнар, — сказал он. — Слава Богу. Идти можете?

— Могу. — Я остановился перед ним и машинально представился как привык еще там. — Федя. Пулеметчик.

Очки на меня посмотрели. Потом на Вятку, который как раз запихивал диск поглубже за пазуху.

— Об кузов, товарищ лейтенант, — сказал Вятка, не оборачиваясь. — Летел.

Лейтенант помолчал.

— Пулемётчик Федя, — повторил он. — Хорошо. Садитесь, пулемётчик Федя. Немцы вот здесь.

Мы сели. Он развернул карту ко мне. Зелёная, старая, на плотной бумаге.

— Мы здесь. Дорога на Новогрудок. Немцы, — карандаш обвёл там, где дымило, — это Дятлово. Оттуда они пойдут на Новогрудок, больше некуда. Значит, по этой дороге. Часа через два. Может, три. Самолёты всё утро туда-сюда, значит, колонна большая.

— Через два часа нас тут быть не должно.

— Да. — Карандаш пошёл на восток, через зелёное. — В лес. Тут болото, летом сухое. Потом Неман, брод. За Неманом — Столбцы. Там наши. — Он помолчал. — Я думаю.

— Сколько?

— Тридцать два километра.

Я посмотрел на его ногу. Он тоже.

— Довнар, я не дурак. С ногой — это двое суток. У вас двоих двух суток нет. Поэтому слушайте приказ. Пулемёт — единственное ценное, что у нас есть. Вы — единственный, кто с ним умеет. Прокудин — единственный, кто донесёт. Вы двое идёте к Неману. Я иду за вами, сколько смогу. Всё.

Вятка засопел.

— Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? — козырнул я.

— Разрешаю.

— Полуторка эта — наша была?

— Наша.

— А что в кузове?

Он посмотрел на меня как на ученика, спросившего не по теме.

— Ящики. Штабное имущество. Я не заглядывал. Ещё бочка. Прокудин, там же бочка была?

— Была. Из-под керосина. В Лиде за так взяли, мало ли.

— Пустая?

— На донышке.

Я встал.

— Вятка, пошли посмотрим.

— На бочку?

— На неё. Товарищ лейтенант, вы пока сидите. Вы у нас сегодня штаб.

Полуторка догорала. От ящиков остались чёрные углы и россыпь жестянок. Я поворошил сапогом — консервы, закопчённые, половина вздутых. Три целых сунул Вятке.

— Штабное имущество, Вятка.

— И че?

— Имущество всегда штаб переживет — подумай на досуге о величии этой мысли.

Он кивнул и убрал банки в коробку, к дискам, и я понял — не подумает.

Бочка лежала в канаве на боку, двухсотлитровая, ржавая, с пробкой. Я пнул. Гулкая. Обошёл её. Ещё раз.

— Федь. Ты чего?

— Тачку делаем.

— Чего?

— Тачку. Лейтенант на ней поедет.

Вятка посмотрел на бочку. На лейтенанта. На бочку.

— Не поедет. Она круглая.

— Она — колесо. Две жерди по бокам, палку насквозь — ось. Ты спереди, я сзади. Лейтенант сверху. Пулемёт сверху.

Он думал. Долго.

— Жердей нету.

Я показал на сосны.

— Топора нету.

— Штык есть. У Хомы. У Лапина. У меня.

— Дырки в бочке чем?

Я вытащил из-за голенища финку с наборной ручкой. Вятка посмотрел на неё с уважением.

— Ладно, — сказал он и встал. — Я жерди. Ты бочку. Лейтенанту сам скажешь.

— Скажу.

— Спорить будет.

— Пусть. Он учитель, ему положено.

Вятка ушёл в сосны. Оттуда донеслось «хек!» и хруст. Он рубил молодую сосну штыком так, будто она его лично обидела.

Я взял финку и стал ковырять в бочке дырку.

— Довнар, это нарушение приказа.

— Так точно, товарищ лейтенант. — Я затянул ремень на жерди и попробовал на излом. Держала. — Я бы даже в личное дело себе занес, да писать нечем.

— Я приказал вам идти.

— Мы и пойдем. — Я кивнул на бочку. — Мы — пойдем, а вы — поедете. В армии это называется «на транспорте».

Вятка, стоявший спереди между жердями, засопел.

— Прокудин, а вы чего сопите?

— Смеюсь я так, товарищ лейтенант.

Лейтенант снял очки, протёр целую линзу об рукав, надел.

— Довнар, вы всегда такой были?

— Не могу знать, товарищ лейтенант. Об кузов. Летел. Вятка видел.

— Видел.

— До кузова я, говорят, молчал. — Я подошёл, взял лейтенанта под мышки. — Вятка, бери ногу. Целую. С другой сам разберётся.

— Которая целая?

— Которая не ругается, когда трогаешь.

Мы его подняли. Он сжал зубы и не сказал ничего, пока не сел на шинели поперёк жердей. Бочка скрипнула, присела, покатилась. Я положил ему на колени ДП.

— Держите, как журнал. Обеими руками.

Он посмотрел поверх очков.

— Откуда вы знаете, что я учитель?

— А вы на меня так смотрите, как будто сейчас к доске вызовете. — Я встал сзади. — Вятка, поехали. Только не быстро, а то лейтенант решит, что мы его в Минск на экзамен везём.

— В Минск не надо, — сказал Вятка и потянул. — Там немцы.

— Вот. Значит, в Столбцы.

Бочка загремела так, что с сосны вспорхнула ворона. Лейтенант вцепился в пулемёт.

— Слышно.