— Сказал он чего? Передать просил?

— Просил. Сказал, что жив и здоров, кони у него целы, дом стоит, как стоял. Велел самому поглядеть на вас и запомнить хорошенько, чтобы при случае рассказать ему, как вы выглядите. Потом сказал главное. — Я сделал паузу, вспоминая огонь возле границы и лицо возчика. — «Мне ведь много не надо. Мне надо знать, что она есть».

Джулия сидела неподвижно. Пальцы, придерживавшие ребёнка, медленно сжались на ткани. Она смотрела в пустоту над моим плечом и дышала всё мельче, словно вся сила, помогавшая ей стоять у чана каждый день, теперь уходила на то, чтобы удержать лицо. Губы дрогнули, глаза наполнились влагой.

Ребёнок вдруг открыл рот и заорал. Крик вышел такой громкий, что Пых подпрыгнул на плече Ульфа, вспыхнул и рассыпал по столу искры. Малыш выгнулся, затопал ногами и потянулся к материнской груди.

— Да, да, мой милый, сейчас, — проговорила Джулия, и голос у неё мгновенно стал мягким, почти певучим. Она поднялась, окинула нас смущённым взглядом и прижала ребёнка к себе. — Посидите здесь. Я сейчас вернусь, договорим после.

— Конечно, — сказал я.

Она быстро ушла в дом. Дверь прикрылась, детский плач сделался глуше, затем оборвался. Во дворе остался плеск раствора в рабочем чане и далёкий стук мялки.

На душе стало мягко и тяжело одновременно. Сила открывала дороги, Система показывала скрытые свойства металла и строила перед глазами чертежи вещей, способных менять целые города, а жизнь большинства людей держалась на миске еды, вовремя пришедшем письме и возможности дождаться мужа с войны. Они носили боль внутри месяцами, вставали утром, брали нож, чистили кожу и продолжали работу, потому что ребёнок просыпался голодным и чан сам себя не наполнял.

Ребёнок. Сын.

Когда-то мне хотелось сына, хотя жизнь всё время откладывала это желание на потом, пока никакого потом уже не осталось. Теперь рядом со мной была Эйра, впереди стоял путь, у которого края терялись за войной, Сердцем Владыки и королевскими стенами. Сын или путь. Эта мысль поднялась внезапно и осталась внутри, требуя места.

Я тряхнул головой.

— Что с тобой? — спросил Алекс.

Я посмотрел на него.

— Ничего. Задумался.

— Жалко Джулию, — тихо сказал Ульф. — Им бы с папкой вместе жить. Папка помогал бы у чана, держал маленького, пока Джулия работает. Тогда она меньше уставала бы.

— Жизнь бывает трудна, старина, и понять её порой столь же трудно.

Мы посидели в тишине. Алекс провёл пальцем по краю стола и бросил взгляд на дверь.

— Про женщину с долгом всё же спросить придётся. Джулия знает здешних людей, её рассказ может сэкономить нам неделю хождения возле чанов.

— Потом.

— Уже думаешь, чем ей помочь? — спросил он, чуть усмехнувшись.

— Плохо это?

Алекс пожал плечами.

— Зависит от того, откуда смотреть. По нашим главным целям день следует тратить на долг Виго, держательницу и след жарового состава. Джулиин двор лежит рядом с дорогой, помогать ей приятно, но времени от этого больше не становится.

— Понял, понял. — Я поднял ладонь, останавливая дальнейший разбор. — Я хочу дать ей работу. Мастерская у нас будет, и для кузни понадобятся изделия из кожи. Мехи, ремни, рукавицы и перевязи для инструмента придётся заказывать в любом случае. Пускай заказ уйдёт человеку, которого мы уже знаем.

Алекс посмотрел на сухие чаны, перевёл взгляд на провисшую кровлю и задумчиво потёр пятно на пальце.

— Разумность такого решения ещё предстоит проверить, но твои мотивы мне ясны, и возражать я не стану.

Джулия вернулась через несколько минут. Глаза у неё покраснели, лицо было умыто, возле висков остались влажные следы. Ребёнок успокоился и лежал на руках, сытый и сонный, возле губ блестела капля молока. Джулия заметила её, вытерла большим пальцем и снова села.

Некоторое время все молчали.

— Как его зовут? — спросил я.

— Тонио.

Ульф распахнул глаза.

— Тонио! — воскликнул он так радостно, что ребёнок вздрогнул и посмотрел на него. — Красивый Тонио! Маленький, а имя большое, как у папки Джулии!

Она тихо рассмеялась. Смех возник неожиданно, лёгкий и молодой, и лицо сразу стало другим. Грубость отступила, карие глаза потеплели.

— Чудной у вас приятель, — сказала Джулия.

— Ещё какой, — сухо подтвердил Алекс.

Он прищурился, глядя на малыша. Тонио моргнул, потёр кулачком нос и коротко кашлянул. Алекс наклонил голову, послушал дыхание, затем протянул руку и осторожно коснулся кожи под ухом.

— Давно у него после кормления живот твердеет?

Джулия перестала улыбаться.

— Откуда вы знаете?

— По дыханию. И кожа возле рта бледнеет после молока, под глазами появляется слабая синяя тень, а ладони у него горячее ступней. По ночам плачет, поджимает ноги, иногда его рвёт створоженным молоком. После этого несколько часов лежит тихий и слабый.

Она уставилась на Алекса.

— Всё так. Я носила его к лекарю на Мокрой стороне, потом ходила в Пояс, отдала серебряный за приём. Один сказал, что зубы идут, другой велел кормить чаще. Ему иногда делается хуже, и я уже боюсь давать грудь, хотя от другой еды он кричит ещё сильнее. Вы кто такой?

Алекс махнул рукой.

— Я лекарь, и этого хватит. У ребёнка слабая печёночная теплота, молоко усваивается рывками, после чего холодная часть остаётся в кишках и вызывает спазм. С возрастом тело может выправиться само, но несколько тяжёлых приступов успеют ослабить его раньше. Я сделаю порошок. Будете разводить щепоть в тёплой воде и давать перед каждым вторым кормлением. Читать умеете?

Джулия опустила глаза к столу. Щёки покраснели.

— Буквы знаю по вывескам. Письмо за меня муж писал.

— Значит, обойдёмся без записки. Я покажу меру на ногте, повторите при мне трижды, пока рука не запомнит.

Алекс поставил короб на стол, открыл застёжки и начал доставать свёртки. В воздухе поверх запаха кожи появилась горькая трава. Джулия следила за его пальцами с надеждой, которой словно боялась дать полную волю.

— Вы нас поймите правильно, — сказал я. — Мы пришли передать весть и заодно решаем свои дела. Обещать, что сейчас устроим всю вашу жизнь, я не стану. Человеку порой требуется человек рядом, и сегодня дороги сошлись удачно. В ближайшее время мы открываем кузнечную мастерскую в Поясе. Для работы понадобится кожа, и мне нужен мастер, способный сделать всё под мерку. Меховые складки, приводные ремни, накладки на рукояти, защитные передники, рукавицы и перевязи под инструмент. Справитесь?

Джулия моргнула.

— Всё разом хотите заказать?

— Всё, что потребуется для полного двора. Оплату дам вперёд, чтобы вы выделили время под наш заказ и закупили хорошее сырьё.

Она почесала висок свободной рукой и оглянулась на пустые рамы, словно ожидала увидеть там подтверждение услышанному.

— Справлюсь, коли сроки человеческие дадите. Для мехов хребтина нужна, плотная, без надрезов у края; на ремни возьму кожу моложе и вытяну по волокну. Рукавицы лучше сделать с двойной ладонью, кузнецы их за месяц прожигают, когда берут дешёвые. Мерки сниму сама. Память у меня крепкая, муж всегда говорил, что один раз увижу посадку — через год повторю. Только сырьё нынче дорогое, за хорошую шкуру требуют монету сразу, а у меня…

Она запнулась, посмотрела на сухие чаны и продолжила уже деловым тоном:

— У меня часть двора заложена Мозелю. После исчезновения мужа пришлось занимать на кору и еду. Мелкую монету зимой отсюда выгребли почти всю, даже у людей, которые прежде медяк за поясом годами носили.

Я подался вперёд.

— Кто выгреб?

— Женщина одна ходила по берегу. Давала за товар монетой, скупала медь и серебро у всякого, кто соглашался. Сама тоже всё распродала, говорят. Инструмент унесла к менялам, приданое разнесла по дворам, даже праздничную пряжку отдала за полцены. Потом стала покупать мелочь мешками. Людям писала прошения, если кто грамоты не знал, за это брала медяком либо вовсе ничего. Грамотная, из ремесленных. Таких сразу видно: бумагу держит уверенно, а рука всё равно ищет работу.