— Гора, — сказала она с той же сухой издёвкой, что и в прошлый раз.

Потом она села на низкий чурбак у верстака, оглядела двор, посмотрела в сторону соседской ограды, за которой у Крепина стучали молотки, и заговорила. Говорила долго, как говорят люди, которым надоело держать при себе то, о чём и так все знают.

— Слушай, покуда я в настроении, потому что второй раз я тебе это разжёвывать не стану. В нашем уложении есть одна статья, про которую вспоминают раз в десять лет, и все эти десять лет она лежит смирно. Двор мастера, за которым числится цеховой долг, не отчуждается и в наём не сдаётся, покуда мастер жив. Никак. Ни за какие деньги, ни по чьему прошению, ни при каком старшине. Цех получает право присмотра. Это значит, что он платит за двор подати, следит за кровлей, держит ключ у смотрителя и всякий уплаченный медяк вписывает во встречное требование, которое растёт себе потихоньку год за годом. Придумано было по-доброму, чтобы у разорившегося мастера был хоть какой-то угол, куда вернуться, когда он выкарабкается. Мой покойный, пусть духи ему благовалят, сам за эту статью голос подавал, когда её обновляли.

Я стоял и слушал, а у меня в голове одно за другим вставало на место.

— Вот тебе и ответ, отчего он пустует пятый месяц, — продолжила Ильза. — И отчего трое соискателей получили от ворот поворот без внятного слова. Ланцо им не отказывал по злобе, он попросту не имел права им его отдать. И тебе не имел. Он тебе про цеховой присмотр сказал?

— Сказал, что двор под цеховым присмотром и в наём не передаётся, — ответил я.

— Значит, он тебе даже не соврал. — Ильза усмехнулась одними губами. — Он тебе сказал правду ровно настолько, чтобы ты ушёл и не спросил, отчего присмотр. Дальше слушай, там всего три дороги, и они простые. Умрёт этот твой Виго должником, и двор целиком, со стенами, с горном и наковальней, отойдёт Дому Цехов в счёт непокрытого. Явится он живым и погасит долг — тогда двор вернётся к нему в тот же час, и ни Совет, ни старшины, ни сам Ланцо ему уже не указ, потому что расчёт закрыт и говорить не о чем. А третья дорога та, по которой всё и катится нынче. Он не жив и не мёртв, бумаг нет, дело висит, а двор стоит, и подати за него платит цех, да требование растёт.

— А долг? — спросил я. — Он у цеха?

— Был у цеха. — Ильза потёрла ладонью о ладонь. — Три месяца назад его переуступили на сторону. Вексель ушёл держателю, и в наших книгах вместо мёртвой строки появились живые деньги. Дело обыкновенное, так поступают со всяким долгом, который висит без движения дольше пары месяцев, потому что старшинам перед общим собранием отчитываться проще, когда в книге нет пустых мест. Сумма там была около сорока золотых, а с ростом уже, поди, больше сорока пяти.

Сорок с лишним золотых. У меня в кошеле под рубахой лежало впятеро больше, и от этой мысли на секунду стало легко, а потом Ильза посмотрела на меня и всё испортила, потому что будто прочитала меня.

— Вижу, куда ты повернул, — сказала она. — Даже не начинай. Вексель по закону принимают к погашению из рук самого должника, лично и при свидетелях, с предъявлением подлинника и с распиской. Чужая монета за чужой долг это подарок, и держатель волен его не взять, и никто его не заставит. Ты можешь прийти к нему с полным кошелём и высыпать золото ему на стол, а он посмотрит на тебя и скажет, что должника не видит. И будет прав.

Я молчал.

— Так что вот тебе итог, — сказала Ильза и посмотрела мне в лицо. — Ланцо ждёт не покупателя, северянин. Ланцо ждёт похорон.

Торн стоял в трёх шагах от меня и слушал молча. Ульф сидел далеко, на скамье у стены, и до него ничего не долетало, да ему бы это и не пригодилось, потому что в цеховых уложениях он разбирался ровно настолько, чтобы знать, где стоят мехи. Пых на его плече вдруг заёрзал, спрыгнул на скамью и нацелился было бежать вглубь двора, к тёплому горну, но Ульф ловко сгрёб его в ладонь.

— Пых, нельзя, — сказал он тихо и укоризненно. — Ты на Кая записан. Нашкодишь тут чего, а плохо потом Каю будет. Сиди.

Я перевёл дух.

— Понял, — сказал я. — Стало быть, картина такая. Пропавший не показывается сам. Весь Медный Ряд считает его покойником, а по бумагам он живой. И выходит, что его исчезновение для самой мастерской обернулось лучшим, что могло случиться, потому что объявись он открыто, с него бы стребовали долг, а двор забрали бы в тот же месяц. Он пропал, двор стоит, и никто не может его тронуть.

— Выходит, что так, — согласилась Ильза. — Только вслух про это говорить не любят. Тут и долг немалый, и люди за долгом стоят серьёзные, и мастерская, если по правде, из лучших в Ряду. Такой двор многие хотели бы под себя подвести, а Дом Цехов сильнее всех прочих, потому что ему он достанется даром.

Я подошёл ближе и спросил серьёзно, глядя ей в глаза.

— Скажите прямо. Может такое быть, что Виго жив?

Ильза не ответила. Она посмотрела на меня, потом медленно отвела взгляд в сторону соседской ограды, и молчание у неё вышло красноречивее любых слов.

— И выкупить я его не могу, — сказал я. — Ни долг погасить, ни двор взять.

— Не можешь, — подтвердила она. — Да и не дал бы тебе никто.

Я вздохнул и постоял, разглядывая утоптанную землю у неё под верстаком.

Дело, если разложить его начисто, выглядело почти безнадёжным. Единственный ключ ко всей этой истории носит с собой человек, которого пятый месяц никто не видел, и даже найди я его, дальше начинается новая стена, потому что долг в сорок с лишним золотых он должен погасить своими руками, а после этого двор станет его собственным, и никакой причины отдавать мне свою мастерскую у него не будет. Разумнее всего было бы отступиться и подождать до конца лета, когда срок по прошению истечёт, возражение снимется само собой, и двор поплывёт в руки Дому Цехов, а там уже торговаться с Ланцо на общих основаниях. Мысль эта возникла у меня сама, и я отбросил её раньше, чем она успела оформиться. Ждать, пока живого человека спишут в покойники ради удобного горна, я не собирался.

— Где же он может быть, — сказал я вслух.

— Кто? — Ильза поднялась с чурбака.

— Говорят, к воротам его двора кто-то приходит. Раз в месяц, иногда чаще. Стоит в десяти шагах, смотрит и уходит. Ходить начал с той самой недели, как мастера не стало. Только наверняка никто не скажет, что это он, потому что человек в капюшоне, а смотритель Нино его в лицо не видел ни разу.

Ильза взяла с верстака наконечник, повертела его и положила обратно, явно уже вернувшись мыслями к своей работе. Потом остановилась, будто вспомнив.

— В нашем городе, — сказала она, — бывает обычно так, что человек, которого выбросили корона или цех, всплывает в Подоле. Больше ему всплывать негде. Наверху всякий сидит по бумаге, и без бумаги там тебя не пустят ни на постой, ни в найм, ни к колодцу. Внизу бумагу никто не спрашивает.

— В Нижнем городе, — сказал я. — Человек может там жить, и никто в Поясе не будет знать, что он там?

Ильза усмехнулась, коротко и невесело.

— Пояс и Подол это два разных государства, северянин, только на одной карте нарисованы. Пересекаются они плохо. У меня внизу двоюродная сестра мужа померла, я про это узнала через полтора года и от чужого человека.

Я кивнул.

— Спасибо вам.

Она махнула рукой и повернулась к верстаку. Я двинулся к воротам, потом остановился и обернулся.

— Гляжу, Эйры у вас нет. Не было её?

Ильза выпрямилась и посмотрела на меня через плечо долгим взглядом.

— А чего это ты? — сказала она. — Ревнуешь? Переживаешь? Шаги её считаешь?

Прозвучало это с той же неприязнью, что и в первый день, и я опять не понял, откуда она у неё берётся. Я ей чем-то мешал, и мешал сильно, а чем именно, оставалось для меня загадкой.

— Просто спрашиваю, — сказал я спокойно.

— Просто спрашивает он, — фыркнула Ильза и сплюнула в сторону. — В дом её отправила. Бумаги кое-какие подать надо, да с человеком одним потолковать. Придёт позже. Ступай, дела у меня.