— Хорошо, — сказал я. — Правда хорошо.

— Жены моей отвар, фирменный. Она его на смородиновом листе с корешками ставит, а какие корешки — не говорит, и мне не говорит, сорок два года не говорит.

— Передайте ей мою благодарность.

Старик кивнул и отпил из своей кружки.

— К старости-то оно вот как выходит, — заговорил он. — Особенно ценишь разговор, в котором добиваться ничего не надо. Просто так сидишь и говоришь. Молодым это без надобности, у них всякое слово куда-то ведёт.

Я усмехнулся в кружку.

— Чего смеёшься?

— Да по-честному если, сегодня я всё-таки с делом пришёл. — Я поставил отвар на скамью рядом. — Но обещаю, что впредь буду захаживать и без.

— Ах вот оно что. — Крепин сделал длинный глоток и вытер усы. — Ты знаешь, я б удивился, кабы ты в нынешнем своём положении да без дела пришёл. Человек ты с амбициями, это по тебе за версту видать, а дел у тебя тут ещё воз и маленькая тележка.

Слово зацепилось и повисло.

Амбиции. Занятно. Мне-то казалось, что я это уже отпустил и живу теперь простой работой ради самой работы. А старик посмотрел один раз и увидел ровно то, от чего я вроде бы ушёл. Ильза сказала про самоуверенность, теперь этот про амбиции. Ладно. Не сейчас.

— Согласен с вами, — сказал я. — Дел хватает. Про них и хотел спросить. Расскажите мне про Виго. Что за человек был, как жил, как в долги влез. Всё, что знаете. Мне это может пригодиться.

Крепин помолчал. Отпил ещё, потом полез в карман фартука, достал трубку, набил её неторопливо, прикурил от уголька, поднесённого на щипцах, и выпустил дым в сторону.

— Виго-то, — протянул он. — Виго я знал, как же не знать. Мы с ним лет двадцатьназад в одной мастерской бок о бок стояли, у покойного Ансельма, в Оружейном тупике ещё. Хотя нет, вру, не тридцать, а поболе. Дочка моя тогда замуж не вышла ещё, а нынче у неё старшему девятнадцать уже, вот и считай.

Он затянулся.

— Северянин он был, как и ты. Не из Предела вашего, а пониже, из-под Арденхольма где-то, там места лесные, там кузнецы на угле сидят хорошем и характер имеют упрямый. Здоровый был мужик, чернявый, с бородищей вот такой, а руки такие, что клещи в них игрушкой смотрелись. И упрямый, ох упрямый. Я, бывало, скажу: Виго, шов у тебя пойдёт, кинь ещё раз в горн. А он мне: не пойдёт, я его слышу. И ведь не шёл! Ни разу шов у него не разошёлся, а я ему двадцать лет одно и то же твердил.

Старик усмехнулся в трубку.

— Тихий был. Пить не пил почти, в кабаки не ходил, всё в мастерской торчал. Женат был, да схоронил жену, лет за десять до всей этой истории. И вот как жену схоронил, так и вовсе в работу ушёл. Двор себе взял в Медном Ряду, горн сложил своими руками. Ты видал тот горн-то?

— Видал.

— Ну вот. Он его два месяца клал. Камень возил сам, отбирал сам, кладку три раза переделывал. Я ему говорил: Виго, дурень, кто ж так делает, тебе работать надо, а ты с печкой возишься. А он: печка меня переживёт.

Крепин вдруг замолчал и посмотрел в землю.

— Ну и пережила ведь, — сказал он тише. — Стоит вон.

Он затянулся ещё раз.

— А потом заказ этот. Год назад тому. Большой заказ, партия клинков на чью-то дружину, не то в Марки, не то ещё дальше. Я толком не знал, он не хвастался. Только видел, что он стали закупил столько, сколько в жизни разом не брал. И взял её в долг, под слово цеха. Так делается, дело обычное: цех ручается, поставщик даёт металл, мастер работает, заказчик платит, долг закрывается. Все так живут.

— А заказчик не заплатил, — сказал я.

— Не заплатил. — Старик кивнул. — То ли отказался, то ли пропал, то ли не то ему сделали, — тут разное говорили. А сталь-то уже в железо ушла, клинки лежат, и никому они не нужны, потому что делались под чью-то мерку. И долг стоит. Долг, он не спрашивает, кто виноват.

— И цех забрал оснастку.

— Забрал. Всё выгребли: молоты, оправки, бак, кузнечный иструмент до последних клещей, даже дуб для рукоятей, что у него под навесом сох. Одну наковальню оставили, и то потому, что не снять её было. Она у него на живом камне сидит, клиньями бита, там скалу рубить пришлось бы. Плюнули и оставили.

Он замолчал.

— А дальше? — спросил я.

— А дальше не стало его.

— На похоронах-то были? — Я поставил кружку на скамью. — Кто ещё был? Родня какая осталась?

Крепин долго держал трубку у рта, не затягиваясь.

— Схоронили его? — произнёс он наконец. — Да кто ж его хоронил. Похорон не было. Просто не стало человека, и всё. А после уж стали говорить — помер да помер.

Я почувствовал, как внутри всё останавливается.

— Погодите. — Я подобрался. — Мне тут один человек говорил, что мастера Медного Ряда своих хоронят с погребальным гвоздём или с той работой, которую он лучше всего умел делать. Обычай такой. А тут, выходит, и похорон никаких не было?

Старик пожал плечами. Плечи у него дёрнулись мелко, будто ему стало зябко на утреннем солнце.

— Обычай есть, — сказал он. — Я сам гвозди ковал, и не раз. Ансельму ковал, когда его схоронили, и Марте-жестянщице ковала вся улица вскладчину, потому как своих у неё не осталось. Гвоздь-то делается простой, в мизинец длиной, шляпка круглая, без всякой хитрости, и вбивается он в крышку с той стороны, где голова лежит, чтобы мастеру было чем начать на новом месте, коли работа там найдётся. Оно, может, и глупость стариковская, только у нас в Ряду за этим следят строго, и ежели человек с клеймом уходит без гвоздя, про такое говорят потом долго.

Он повернул трубку в пальцах и посмотрел на неё так, словно впервые увидел.

— Про Виго не говорили. Ни про гвоздь, ни про яму, ни про поминки. Тут ведь как оно бывает: помер сосед, и через день у тебя баба уже знает, где копали, кто нёс, чья вдова причитала громче прочих, и почём взяли за место у стены. А тут пусто. Спросишь у одного — тот скажет, что схоронили за счёт цеха тихо, спросишь у другого — тот божится, будто увезли на родину, к своим, под Арденхольм. Третий вовсе рукой махнёт и переведёт разговор. Слухов много, только они друг с дружкой не сходятся ни одним краем, а коли слухи не сходятся, значит, никто ничего не видел своими глазами.

— И вы не видели.

— И я не видел, — согласился Крепин.

Он сделал затяжку и вдруг закашлялся, хотя дым шёл прежним ровным столбиком. Кашлял старик долго, отвернувшись, потом вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел куда-то мимо меня, в сторону ворот, где на мостовой лежала полоса солнца.

— Ты вот что, сынок. — Голос у него изменился, стал суетливым и слишком бодрым. — Ты мне лучше про подковы скажи. Подковы нынче ходко идут, а я старый дурень, всё оружейное железо держу по привычке, лежит оно у меня да ржавеет потихоньку. У возчиков-то с Рудной пристани шипы стираются за месяц, они бы брали и брали, только я не поспеваю. Мальчишки мои ещё зелены, им доверить нельзя. Вот думаю, может, тебе часть отдать, покуда у тебя своего двора нет? Работа простая, и тебе копейка, и мне спокойнее.

— Крепин.

— А ещё есть у меня заказ на решётки, — не останавливаясь, продолжал он, и пальцы его мяли ткань фартука. — Канавки в Тихом Проулке перекладывают по осени, там решёток надо штук сорок, я один столько не осилю…

— Крепин, — повторил я тихо.

Старик замолчал. Некоторое время он сидел, глядя в землю, и я слышал, как за навесом мальчишка качает мехи и как шипит вода в баке.

— Не спрашивай меня больше про это, — сказал он наконец, и в голосе его не осталось ничего суетливого. — Я тебе про Виго рассказал всё, что своими глазами видел. Как ковали вместе — видел. Как сталь он брал — видел. Как оснастку выносили со двора, я тоже видел, стоял там, и молчал вместе со всеми. А дальше начинается то, чего я не видел, и говорить про то не стану.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них страх.

На площади, когда его травили за чужой клинок, страх у него был другой — крикливый, суетливый, страх человека, которого прилюдно раздевают догола и который не умеет за себя постоять. Сейчас передо мной сидел старик, отлично знающий, чего он боится, и будто знающий это давно.