Камень лежал передо мной на уровне глаз.

Я смотрел на него и видел, как по гладкой голубой поверхности пробегают всполохи — яркие, живые и дёрганые, словно внутри кто-то зажигал и тут же гасил крошечные искры. Жёлтые, оранжевые, белые. Они складывались в узоры, рассыпались, складывались снова, будто в этом куске минерала и впрямь жили мириады других миров.

А может, так оно и было.

Лежал я так минут десять, может больше. Туман внутри рассеивался, и на место той бури, что бушевала во мне совсем недавно, медленно сходил покой. В голове стоял лёгкий звон — чистый, ясный и прозрачный, как стекло, по которому щёлкнули ногтем. Я слышал его и не слышал одновременно, и от него мысли становились прохладными и просторными.

Вспомнилось вдруг чужое — того пацана, в теле которого я уже столько лет ходил по этой земле. Кай — маленький, лет семи, тащится за отцом по тропе, цепляется за полу его куртки, путается в высокой траве. Отец оборачивается, смеётся, подхватывает его на плечо. Запах кожи, дыма от костра, чего-то звериного.

Давно я о нём не вспоминал — просто жил. Забыл про Диму, простого мужика из Москвы, который таскал мокрые шланги по горящим лестничным клеткам. Забыл и про этого мальчишку, что мечтал стать охотником, как отец, и пробиться когда-нибудь к верхним пределам культивации.

А вот теперь оба стояли где-то рядом и молчали.

— Ну что, малой, — сказал я тихо в каменный потолок. — Вот мы и здесь. Уже совсем близко. И будем как твой отец, а может и повыше.

Говорил, понимая, что он меня не слышит. Никто из них меня не слышит. И всё-таки, кто его знает, как оно устроено там, в этих мириадах фрактальных миров, которые я только что прошёл насквозь. Может, в одном из них прямо сейчас сидит у костра парень по имени Кай, и его вдруг обжигает изнутри непонятным жаром, и в голове проходит чужой голос. А может, и нет. Может, всё это только моя выдумка, мой способ оправдаться перед тенью того, кого я в этом теле постепенно стер.

Звон в голове наконец стих окончательно.

Я приподнялся, сел, потом встал. Тело слушалось так, что я невольно замер. Оно ощущалось чужим — слишком крепким и собранным, будто кто-то за эти часы перебрал меня по косточке и сложил заново, чуть плотнее прежнего. Я провёл ладонью по предплечью, по плечу, нажал пальцами через рубаху на грудь, прошёлся по животу. Мышцы стали жёстче, кожа плотнее — не так, чтобы со стороны заметили тут же, но я свою шкуру знаю хорошо.

Лёд внутри я чувствовал отчётливее.

Он лежал в нижнем котле холодным озерцом, ждал и реагировал на волю. Я мысленно потянулся к нему, и от озерца отделилась тонкая струйка, поднялась по меридиану до плеча и осела там морозным пятном. Я отозвал её обратно. Струйка послушно вернулась.

Объяснить это словами трудно, но ни с чем не спутаешь. Лёд понемногу становился моим. Такой же стихией, как огонь, который жил во мне с того самого первого дня в каморке Шахтерского Лагеря.

Из коридора пробивался тусклый свет. По его рыжему оттенку и по тому, как лежали тени на базальте у входа, я понял, что день уже клонится к вечеру. Значит, просидел я в трансе часов восемь, не меньше. Время в таких сессиях текло как ему вздумается.

Огляделся. Торна не было.

Я нахмурился. Парень сказал, что обернётся к вечеру, и я был уверен, что управится он гораздо быстрее с его «давлением» и чутьём на породу. Я не сомневался, что к полудню он уже будет здесь, мрачный, чумазый, с мешком кварца у пояса и обычным своим скучающим лицом.

А его всё нет.

Я отогнал тревогу. Рано. Парень сказал «к вечеру», а вечер только начался. Жил же он как-то в Глубоких Рудах раньше меня, проживёт ещё пару часов в Глотке.

Шагнул наружу и вышел из каверны.

Воздух ударил в лицо прохладой. Запах мертвечины, что висел над склоном после ночной возни, выветрился. Тянуло морем, остывающим камнем, дымком от далёких угольных делянок где-то ниже по склону. Я постоял, набирая полную грудь, и пошёл к небольшому уступу, что обрывался шагах в десяти от входа в штольню.

Вдали лежало море.

Солнце висело над ним низко, и стремительно сваливалось к горизонту. Полоса света от него шла прямо ко мне через всю воду, разбиваясь на тысячу мелких чешуек.

Я подошёл к краю уступа, свесил ноги в пустоту и сел.

Сидел и ни о чём не думал минут десять, наверное. Просто смотрел на воду, на облака, что подсвечивались снизу багрянцем, на чаек, далёких и беззвучных. Тело мерно дышало, и Ци текла по нему так свободно, как никогда раньше.

Потом мысли всё-таки пришли.

Гуннар. Чёрный Замок. Конрад. Старик в подвале, в цепях, на сухом хлебе. Я не знал даже, жив ли он ещё. Прошло пять лет с лишним, за такое время в подвале хорошо, если человек просто умирает — бывает и хуже.

Захотелось вернуться с весом, с новой силой и счётом, который надо предъявить, и желательно лично. Если, конечно, к тому времени там ещё останется, кому предъявлять.

Я отогнал и эту мысль. Рано. До Гуннара ещё ковать и ковать, до Конрада ещё дальше.

Мысли снова растворились, как дым над далёкими делянками. Я просидел так ещё минут двадцать, провожая солнце. Оно коснулось горизонта краем, потом погрузилось до половины, и от воды поднялся розовый пар.

И тут я сообразил, что так и не глянул в список того, что мне система отсыпала за прорыв.

Внутри что-то ёкнуло несерьёзно так, по-детски. Будто я — мальчишка, которому отец принёс с рынка сверток, а он его так и не развернул, потому что закрутился. Я хмыкнул сам себе и сел поудобнее, привалившись спиной к каменному выступу.

— Ну, посмотрим, что там нам Большой Кузнец натащил, — пробормотал под нос.

[ПРОФИЛЬ. ПОСЛЕДНИЕ ИЗМЕНЕНИЯ.]

Окна развернулись в воздухе передо мной аккуратной стопкой.

[СТУПЕНЬ: 7. «ПЛАВЛЕНАЯ КОСТЬ».]

Я задержался на названии. «Плавленая кость». Звучит так, будто кто-то сунул мой скелет в горн и подержал там до состояния тягучего теста. Хотя, если подумать, примерно так оно и было. Кости теперь будут гнуться там, где раньше ломались, а вес держать там, где раньше трещали. Я мысленно представил себе балку, на которую обрушилась раскалённая кровля. Сравнение получилось знакомым до боли и смеха.

[ПЛОТНОСТЬ ТКАНЕЙ +60%.]

Шестьдесят процентов. Это значит, что я сейчас вешу заметно больше, чем выгляжу. Если я прыгну с этого уступа на каменную осыпь, осыпь почувствует себя обиженной. Если меня в кабацкой драке схватят за грудки, схвативший очень удивится. Хорошее свойство.

[СКОРОСТЬ РЕАКЦИИ +45%.]

А вот это серьёзнее. Скорость, с которой тело откликается на команду головы. Сорок пять процентов — это много. Я вспомнил, как ловил летящий обломок на испытании в Гильдии. Тогда я еле успел. Теперь успел бы с запасом и ещё бы успел сплюнуть в горн.

[РЕГЕНЕРАЦИЯ +80%.]

Здесь я невольно усмехнулся. Восемьдесят процентов прибавки к тому, что и так после шестой ступени восстанавливалось почти на глазах. Получается, ножом меня теперь резать почти бесполезно. Нужны яды, удушение или что-нибудь покрупнее обычного клинка. Ах да, у меня же почти иммунитет к ядам. Посмеялся от души.

Дальше пошли способности.

[ПАССИВНАЯ: «КОСТНЫЙ ОЧАГ».]

Я прокрутил описание. Костный мозг превращается в постоянный, тихо работающий генератор Ци. Резерв восстанавливается сам, без медитации, просто за счёт того, что я живу и дышу. Хорошая штука, очень хорошая. Раньше я был похож на кузню, которой надо разводить горн каждое утро, теперь горн у меня внутри тлеет постоянно, и подкинуть угля можно в любой момент, не возясь с растопкой.

[АКТИВНАЯ: «ВЫДОХ КУЗНЕЦА».]

Перечитал. Дальность до четырёх метров, направленный выброс перегретого воздуха через рот. То есть, я теперь могу плеваться огнём как сказочное чудище из небылиц, которые рассказывают на ярмарках. Я представил, как прихожу в таверну, заказываю кружку пива, а пьяный сосед лезет ко мне с кулаками. Я открываю рот и…

Хмыкнул. Полезно, спору нет, но в людном месте надо применять с оглядкой. Мало того, что насмерть, так ещё и публично.