Да не в этом суть, уговаривал себя Гало на каждом шаге, не в том, на какой кто ступени, а в том, что там, в этой проклятой каверне, один человек. Один. Может, пятая ступень у сосунка, может, шестая. Может, даже под седьмую — мальчишка крепкий, это Гало уже понял, когда тот легко уложил Рыжего. Пусть. Против шестерых не выстоит. Да будь хоть с Камнем, хоть без Камня — не выстоит. Скопом задавят, не дав охнуть.

Гало поправил кожаный ремень на плече, переложил тесак поудобнее.

Да, пришлось кинуть Сальери. Откровенно кинуть, без каких-либо оговорок. Если торгаш узнает — достанет и из-под земли, это всем понятно, но риск стоил того. Камень этот, если его аккуратно вынести с острова, если найти правильного покупателя в Мариспорте или, ещё лучше, на севере, в Альдории — такой кусок золота отсыпят, что лет на пять можно вовсе о работе забыть. Может, на десять. Может, Гало сам наймёт себе кого-нибудь, чтобы уже ему приносили на тарелочке.

Сальери — корова дойная, это правда, но скупая корова. Платит меньше, чем мог бы, а Гало привык всем рассказывать, что хватает. Надоело. Устал. Сколько можно молчать да делать, молчать да делать. Когда приходит такой случай, его берут за хвост. Хватают обеими руками, как рыбу, которую Гало когда-то, ещё сопляком, упустил — та тварь выскочила из-под воды, показала ему бок, блеснула чешуёй и рванула леску так, что мальчишка свалился в воду с причала. Отец потом бил по спине, чтоб откашлялся. Обидно было до слёз — до сих пор помнит, как щёки горели.

Сейчас он такой ошибки не повторит.

План простой. Зайти быстро, ударить быстро, прикончить кузнеца всей толпой, забрать Камень, уйти. Никаких следов. А утром он, Гало, сам заявится в эту каверну с «материалами», которые Сальери якобы прислал, и с ахом и вздохами обнаружит, что северянин уже мёртв. Не повезло, мол, хозяин. Кто-то опередил. Видимо, гильдейские дознались. Или местные какие. Жаль, жаль.

Сальери поворчит, может, даже вспылит, но не подкопается. А камня-то нет, да и никто про него и не знает, кроме Гало. И Сальери придётся все проглотить.

Они поднимались уже сорок минут. Ущелье Гало узнавал — приметил путь. Один из наёмников, Пино, шёл чуть сбоку с факелом. Слабое пламя отбрасывало неровные тени на тёмный базальт.

— Туши, — бросил Гало вполголоса, когда они одолели очередной подъём.

Пино глянул на него, но перечить не стал — прижал факел к земле, придавил сапогом. Стало темно. Только лунный свет, серебрившийся по острым граням камней.

Гало знал — северянин учует их. Такой фон Ци, как в штольне, и такое обострённое чутьё на шестой ступени. Но на то и расчёт: учует поздно. Последние двести метров Гало собирался преодолеть рывком, так, чтобы мальчишка даже подняться с лежанки не успел. Ворваться, накинуться вшестером, ударить сразу со всех сторон. Против такого напора и восьмая ступень сдаёт, что уж говорить о пацане.

Наконец, выбрались на плато. Отдышались — подъём был крутой, даже у тренированных ноги подрагивали. Гало молча огляделся, сверился с памятью. Вот тот каменный зуб, вот трещина с серным налётом, а дальше — ущелье, по которому ещё метров четыреста до ответвления.

Показал рукой направление. Шестеро двинулись.

Прошли с десяток шагов, и Гало резко вскинул кулак. Остановка.

За соседним гребнем, в зарослях железного вяза, что-то треснуло. Короткий сухой щелчок. И тут же — слабая вспышка. Будто кто-то на секунду поднёс свечу и сразу задул.

Гало застыл, прислушался. Сделал два осторожных шага в сторону.

На каменном уступе, в трёх-четырёх шагах от них, в полутьме, освещённой только луной, сидело что-то маленькое. Не больше крупной крысы. Очертания нечёткие, зыбкие, будто зверёк светился изнутри, и свет его подрагивал, как пламя на ветру. Два глаза-бусинки буравили компанию из темноты. Хвост тлел ровным оранжевым огоньком.

Занятная тварь, подумал Гало. За такую, живую, алхимики в городе отсыпят серебром по весу. Не меньше тридцати монет, а то и больше.

— Гало, — шепнул рядом Брутто, самый крепкий в отряде. — Дай я его. Одним ножом сниму.

Брутто был из прибрежных, охотник с малолетства, на вепрей хаживал в одиночку. Рука твёрдая, глаз меткий. Мог бы снять с двадцати шагов, и тварь не пикнула бы.

Но Гало покачал головой — тратить минуту, две минуты, ещё возиться с тушкой? Нет, не тот случай. Когда идёшь на главную добычу, по мелочи не отвлекаются — отцовское правило. Единственное, что Гало от отца запомнил.

— Нет, — проговорил тихо. — Пошли. Делаем, ради чего пришли.

Брутто сплюнул сквозь зубы, вполголоса ругнулся.

— Ладно. Твоя правда. А то шум, искры, духи разберут.

Гало кивнул, качнул головой в сторону ущелья. Двести — триста метров, максимум триста пятьдесят, если короткой дорогой. Там и каверна.

Только они двинулись, как зверёк издал резкий звук. Не писк, а что-то между щелчком и свистом. Из хвоста сыпанул сноп оранжевых искр, осветив на миг всю округу. И тварь пустилась наутёк. Прыжками мелкими, быстрыми — в ту самую сторону, куда шли они.

— Вот зараза, — процедил Гало сквозь зубы.

Компания молчала. Все шестеро смотрели, как уносится в темноту крошечный огонёк.

— Так, — проговорил Гало вполголоса, оглядывая своих. — Сейчас пройдём ещё шагов пятьдесят. Там поворот, за ним прямая. После поворота бежим так, как никогда в жизни не бегали. За мной, след в след. Не отставать.

Он повернулся к Пино, коренастому парню с вытертым, как речной камень, лицом. Второй его дар после факела — Огненная Ци, скромная, но для вспышки хватит.

— Пино. Ты влетаешь первым за мной, даёшь вспышку. Осветишь каверну, а мы сразу берём. Бьём на поражение. Чтоб ни секунды не дышал, ни одного слова сказать не успел. Ясно?

Пино сглотнул, кивнул.

— Ясно.

Гало обвёл взглядом остальных — Брутто, Пино, ещё троих. Каждый кивнул по разу, без слов. Ребята понимали, на что шли. Понимали и то, что если дело выгорит, каждый получит свою долю такую, что хватит надолго. А если не выгорит — никакая доля уже не понадобится.

— Хорошо, — тихо, с удовлетворением в голосе, проговорил Гало.

И двинулся вперёд.

Треск раздался прямо у уха. Я резко распахнул глаза и рывком приподнялся на локте.

Зверёк стоял на задних лапках передо мной, в каких-то двух ладонях от моего лица. Очаг уже догорел, каверну поглотила плотная темнота. Только ветер, просачивавшийся сквозь коридор у входа, шевелил остывающий пепел, да сам огненный гость отчаянно трещал и размахивал коротенькими передними лапками, будто что-то показывал.

— Чего тебе, старина? — пробормотал я сонным голосом, потирая глаза. — Чего будишь-то?

На соседних лежанках завозились. Зверёк во тьме переливался рыжими, оранжевыми, вишнёвыми всполохами, искры сыпались с кончиков усиков и хвоста, отбрасывая по камню пляшущие тени. Яркая точка живого пламени в кромешной черноте.

Брок приподнялся на локте, прищурился, провёл ладонью по лицу.

— Это что ещё за хреновина? — прохрипел он.

Зверёк, увидев старого охотника, уставившегося на него во все глаза, испуганно дёрнулся, будто чуял мастера по таким, как он сам, положившего не одну сотню подобных. Метнулся в сторону, вскочил на наковальню, как на постамент, и затрещал ещё громче, ещё тревожнее. Хвост его распушился снопом искр.

Торн поднялся с пола, ухватил кувалду за рукоять, тряхнул головой, прогоняя сон. Эйра приоткрыла глаза, чуть приподняла голову над попоной.

— Что случилось? — спросила она тихо.

Я смотрел на зверька, и поведение его мне не нравилось — не просто пришёл погреться у очага, зачем ему? Да и очаг не горит. Не просто голоден. Он явно пытался что-то сказать, и трещал так, будто от этого зависела его жизнь.

— Вот же тварюга огненная, — проворчал Брок, щурясь. — Кабы не спать так хотелось, я б тебя, дружок, сейчас уходил да деньжат с твоей шкурки сбил. Отвали, дай поспа…

Голос у старика оборвался на полуслове. Он замер, будто к чему-то прислушавшись. Лицо его разом переменилось. Жмурившиеся спросонья глаза расширились, ноздри дрогнули. Брок медленно перевёл взгляд на чёрный проём у выхода из каверны.