— Чем обязан? — спросил холодно, не делая шага навстречу. — Если ругаться — сил у тебя маловато.

Тито поднял на меня взгляд. В покрасневших глазах не было ненависти, только какая-то вымученная решимость — переступил с ноги на ногу, опираясь на посох, и тяжело вздохнул, отчего повязка на шее натянулась.

— Поговорить надо, — выдавил кузнец с трудом. — Не здесь — на воздухе. Здесь… дымом воняет. Дышать тяжко.

Он развернулся, шатаясь, и заковылял обратно на улицу, под навес.

Я переглянулся с Ульфом. Великан недоумённо хлопал глазами, переводя взгляд с меня на удаляющуюся спину старика.

— Держи жар, — бросил напарнику. — Я скоро.

Вытерев руки, шагнул из полумрака кузни на яркий свет, щурясь от солнца. Что-то подсказывало — разговор предстоял неприятный.

Под навесом ветер с моря трепал край парусины, натянутой над верстаком для готовых изделий, и этот звук был единственным, что нарушало тишину в первые секунды.

Тито уже сидел на деревянной лавке, опираясь на посох обеими руками. Дыхание вырывалось со свистом, словно из пробитых мехов. Я остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Старик щурился от яркого света, бьющего с моря и выглядел жалко — не так, как выглядит побеждённый враг, а как сломанный инструмент, который уже не починить. Серый цвет лица, впалые щёки, тряпка на шее…

— Ну? — спросил я, не скрывая нетерпения. — Я слушаю. У меня работа стоит.

Тито не поднял головы. Смотрел на сапоги, покрытые дорожной пылью.

— Я видел цепь, — прохрипел он. — Бартоло говорит — лучшая моя работа за последние годы. Даже клеймо моё стоит — кривое, как надо…

Кузнец замолчал, набирая воздух.

— Ты меня подставил, северянин, — выплюнул тот наконец, вскинув голову. В мутных глазах блеснула злость. — Ты и этот твой ручной медведь.

— Подставил? — переспросил холодно, делая шаг ближе. — Ты так это называешь?

— А как ещё⁈ — Тито попытался повысить голос, но сорвался на кашель — ударил себя кулаком в грудь, лицо пошло красными пятнами. — Сделали из меня посмешище! Я хотел уйти… хотел всё закончить. А вы? Вылезли со своим благородством! Теперь вся деревня славит мастера Тито, который, видите ли, превозмог беды ради колодца! А Тито в петле болтался, пока вы там молотами стучали!

— Если бы мы не стучали, — отрезал я, глядя на него сверху вниз, — деревня осталась бы без воды. А твой друг Бартоло слетел бы с должности старосты, потому что бабы его бы живьём съели.

Я отвернулся, глядя на бухту. Чайки кружили над водой, высматривая добычу. Мир жил своей жизнью, и эта мелкая грызня казалась ничтожной и далёкой от реальных проблем.

— Мне плевать на твою гордость, Тито, — бросил я через плечо. — И делали мы это не ради тебя. Сын Бартоло попросил помощи, а я помог. Точка. Если тебе от этого тошно — твои проблемы.

— А меня, значит, никто не спросил… — проворчал он, ссутулившись. Злость уходила из него, оставляя горький осадок. — Всё решили за спиной. Как с ребёнком малым или с умалишённым.

— Тебя спрашивать было не о чем. Ты в тот момент уже не здесь был, — жестоко, но честно напомнил я.

Тито дёрнулся, словно от пощёчины, упёрся палкой в землю, пытаясь встать, чтобы, видимо, сказать мне что-то в лицо, но тело подвело — ноги подогнулись, колено подвернулось, и старик начал заваливаться набок, на землю.

Я шагнул вперёд, подхватил его под локоть, не давая упасть. От него пахло старым потом, лекарственными травами Норы и кислым духом болезни.

— Пусти… — просипел кузнец, пытаясь вырваться, но сил не было.

Я без церемоний усадил его обратно на лавку.

— Сиди, — рыкнул я.

Метнулся к бочке с питьевой водой, зачерпнул ковшом, вернулся.

— Пей, — сунул ковш в руки. Вода плеснула через край на его штаны.

Тито дрожащими руками вцепился в деревянную ручку. Пил жадно, давясь, вода текла по подбородку, по тряпкам на шее. Я стоял над ним, чувствуя смесь брезгливости и жалости.

Когда тот напился и опустил ёмкость на колени, я опёрся рукой о столб навеса, нависая над ним.

— Слушай меня, Тито, — сказал ровно. — У меня нет времени на твои истерики. И нет желания выслушивать претензии. Если это всё, зачем ты пришёл — убирайся. Иди домой, отлёживайся, жалей себя дальше, но не трать моё время.

Тяжёлое молчание повисло между нами, разбавляемое его сиплым дыханием. Старик смотрел в ковш. Я уже собрался развернуться и уйти в кузню, но что-то в его позе заставило меня задержаться.

Его плечи мелко дрожали.

— Или… — я прищурился. — Или ты хочешь что-то сказать? Так говори уже. Рожай слова, Тито, пока я не ушёл.

Старик медленно поднял голову — в глазах больше не было злости — там была пустота. Он открыл рот, но звук не шёл — видимо, боролся с собой.

Тито сглотнул, и кадык дёрнулся под грязными бинтами. Отставил ковш на лавку.

— Ты прав, северянин, — прохрипел кузнец, глядя мимо меня, в сторону моря. — Я тебе жизни не давал — это правда. Всегда волком смотрел, в таверне языком мёл, сплетни пускал, как гниль по воде… Думал, ты пришёл моё место занять. Хлеб отобрать.

Старик замолчал, собираясь с силами. Каждое слово давалось ему с боем — не только из-за сорванного горла, но и потому, что признавать свою гниль вслух всегда больнее.

— А когда прижало… — Тито криво усмехнулся, обнажая пожелтевшие зубы. — Рыжий твой с того света вытащил. Ты вот… цепь эту проклятую сковал. Просто так. Не ради меня, пусть ради Бартоло, но… имя-то моё спас. И теперь заказы снова несут — люди верят. А я сижу тут, как побитая шавка, и даже молот поднять не могу.

Кузнец тяжело вздохнул, упёрся ладонями в колени и, кряхтя, начал подниматься. Я не стал помогать, если хотел встать сам — пусть встаёт.

Тито выпрямился, покачиваясь, и впервые за пять лет посмотрел мне в глаза.

— Прости, Кай, — буркнул он грубо.

Его рука — широкая, с въевшейся угольной пылью, такая же рабочая, как моя — неуверенно потянулась ко мне.

Я смотрел на эту ладонь секунду. Странно — не чувствовал ни торжества победителя, ни облегчения, ни радости. Внутри было пусто и тихо, как в остывшем горне. Просто факт: вражды больше нет. Узел развязан.

Протянул свою руку и коротко сжал его ладонь.

— Забыли, — сказал ровно. — Живи, Тито.

Старик кивнул, пряча глаза, и уже развернулся, чтобы уйти, ковыляя к тропе.

— Постой, — окликнул я.

Кузнец замер, не оборачиваясь.

Мысль о Пьетро кольнула сердце неожиданно остро. Я смотрел на сгорбленную спину старика и понимал: это мой единственный шанс.

— Я могу уехать, — произнёс, глядя кузнецу в затылок. — Скоро. Может, надолго, а может, и насовсем — не знаю.

Тито медленно повернулся, брови поползли вверх, собирая морщины на лбу.

— Уехать? — переспросил тот сипло. — Ты? Отсюда?

— Не об этом речь, — оборвал я. — Дело в мальчишке — в Пьетро.

Шагнул к нему, понизив голос.

— Пацан толковый — руки растут откуда надо, огонь чувствует, металл слышит. Он полюбил это дело, Тито. По-настоящему. Мне больно бросать его на полпути, а с собой взять не могу — дорога может быть… не для детей.

Тито хмыкнул, щурясь на солнце.

— И что ты хочешь?

— Возьми его к себе, — сказал твёрдо. — В подмастерья. Официально. Пусть смотрит, уголь таскает, мехи качает. Учи его.

Старик, услышав это, вдруг издал звук, похожий на карканье вороны.

— Кому нужен мастер Тито после мастера Кая? —развёл руками самоуничиженно. — Мальчишка же смеяться будет. Он видел, как ты работаешь. Видел, что ты умеешь. А я что? Кривые гвозди да ржавые якоря?

— Вот и докажи ему, — перебил я, глядя жёстко. — Докажи, что ты тоже чего-то стоишь. Ты полвека у горна простоял. В этой деревне каждый второй засов твоими руками сделан, каждая петля. Твой отец ещё тут ковал.

Я подошёл вплотную.

— Ему не нужны шедевры, Тито. Ему нужно ремесло — честная, добротная работа. Основа. Ты это можешь. Только одно условие… — мой голос стал стальным. — Если тронешь его, если хоть раз ударишь или сорвёшь злость — я узнаю. Даже с того света достану. Учи, но не смей ломать. Понял?