Обычный день.

Я задул лампу и лёг на лежанку. Простыня была прохладной, пахла лавандой — Нора научила перекладывать бельё сухими пучками, чтобы не заводилась моль.

Окно открыто. Снаружи, из темноты, доносился шум прибоя. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Океан дышал вместе со мной. Глаза закрылись сами собой. Мысли о процентах, о барьерах, о прошлом и будущем растворились в этом звуке. Провалился в сон мгновенно, без сновидений, как человек, который честно отработал смену и никому ничего не должен.

Солнечный луч ударил в глаза ровно в тот момент, когда открыл их. Никакого будильника — за пять лет тело настроилось на ритм солнца точнее любого механизма.

Я сел на лежанке, спустил ноги на прохладный каменный пол. Свернул простыню аккуратным валиком.

Завтрак занял три минуты. Ломоть вчерашнего хлеба, кусок твёрдого козьего сыра, кружка воды, в которую с вечера бросил веточку мяты и тимьяна. Нора говорила, это «разгоняет кровь». Не знаю, как насчёт крови, но вкус у воды становился свежим.

Вышел во двор. Утренняя прохлада ещё держалась в тени дома, но воздух уже обещал жаркий день. Первая помывка — зачерпнул ковшом воду из амфоры и вылил на голову. Холодная влага стекла по спине, заставляя мышцы сократиться. Встряхнулся, сгоняя капли.

Теперь — практика. Встал в центр двора, ноги на ширине плеч. Глубокий вдох.

«Путь Тлеющего Угля».

Я не разгонял Ци до предела, не пытался вызвать внешнее пламя. Это была утренняя разминка — прогонка энергии по малым кругам, чтобы разбудить каналы.

Шаг вперёд, плавный удар кулаком. Разворот. Блок. Удар локтем.

Движения медленные и тягучие, словно двигался в воде, но с каждым выдохом чувствовал, как внутри разгорается тепло. Пот выступил на лбу и скатился по позвоночнику.

Двадцать минут достаточно. Остановился, выдохнул, чувствуя, как гудит всё тело.

Вторая помывка. Ещё один ковш воды, чтобы смыть пот и «шлаки», вышедшие с ним. Система когда-то выдала рекомендацию: «Чистые поры повышают эффективность пассивного поглощения Ци на 4%». С тех пор мылся дважды — до и после. Местные считали это чудачеством, но мне было плевать.

Натянул свежую льняную рубаху, подхватил коромысло с двумя вёдрами и зашагал к колодцу.

Это тоже было частью ритуала. Вода в кузне нужна всегда — для закалки, для питья, для охлаждения инструментов. Таскать приходилось с площади, и я не доверял это дело никому. Физический труд заземлял. Вернувшись с полными вёдрами и наполнив бочку у входа в кузню, вытер руки о штаны и посмотрел на свою мастерскую.

«Солёный Молот» — так назвал её, когда у меня спросили как будет называться это место. Название пришло само и тут же мне понравилось. Соль вызывала ощущение свежести, как и моя новая жизнь. Она стояла на краю уступа, сложенная из золотистого песчаника, который в утреннем свете казался почти янтарным. Плоская крыша, широкий навес, открытая настежь дверь, через которую виднелся кусок синего моря.

Это моё — каждая балка, каждый камень, каждый гвоздь.

— Утро, Кай! — прогудел бас из под навеса.

Ульф сидел, болтая ногами, и с хрустом грыз зелёное яблоко. За пять лет он раздался в плечах так, что теперь напоминал осадную башню, обтянутую кожей. Загар сделал лицо тёмным, почти бронзовым, а над верхней губой топорщились светлые, выгоревшие усики, которые он с гордостью именовал «усами», хотя те больше напоминали пух одуванчика.

— Ульф уже тут, — сообщил он, дожевывая яблоко. — Ульф рано встал. Птичка кричала на крыше, спать не давала. Пришлось вставать.

— Утро, Ульф, — я улыбнулся, надевая кожаный фартук. — Птичка знала, что у нас сегодня много работы.

Великан спрыгнул с лавки.

— Работа — это хорошо, — серьёзно кивнул он. — Что делаем? Рыбки?

— Крючки, — поправил я. — Десяток для Марко, на тунца. И скобы для лодки Доменико.

Ульф кивнул, принимая задачу — ему не нужно объяснять дважды. Он подошёл к горну и взялся за мехи.

Я подошёл к верстаку, где лежали заготовки — пруты углеродистой стали, которые мне привёз Ромуло на прошлой неделе.

Взгляд привычно скользнул по металлу, активируя «Зрение Творца».

[Материал: Сталь (низкоуглеродистая, переплавка)]

[Качество: 45%]

**[Дефекты: Незначительные вкрапления серы]**

Обычная сталь. Для меча не годится — сломается при первом ударе о доспех, но для рыболовного крючка — в самый раз, если правильно закалить.

— Давай, — бросил я.

Ульф налёг на рычаг мехов.

Фууух-шшш… Фууух-шшш…

Уголь в горне, до этого спавший под слоем золы, начал наливаться алым. Я сунул пруты в самое сердце жара. Запахло горячим металлом, угольной пылью и морем — запах работы и дома.

Я взял клещи в левую руку, молот — в правую.

— Готово, — сказал Ульф, глядя на цвет металла. Детина научился определять температуру не хуже меня.

Я выдернул раскалённый до оранжевого свечения прут и положил на наковальню.

Первый удар — пробный, чтобы почувствовать отдачу. Металл был мягким и податливым, как глина.

Дзынь-дзынь-дзынь!

Я работал быстро. Оттянуть острие, загнуть, сформировать бородку — самое сложное, нужен точный и резкий удар зубилом.

Ульф стоял рядом, готовый в любой момент перехватить заготовку или подать инструмент. Мы двигались как единый механизм — мне не нужно было говорить «подай» или «держи». Старина видел, куда я смотрю, и инструмент оказывался у меня в руке за секунду до того, как я за ним тянулся.

Крючок для тунца — это не просто гнутый гвоздь, а инструмент убийства. Он должен быть острым, как игла, и прочным, как пружина. Тунец — сильная рыба, мышца из чистого мяса, способная разогнуть плохое железо рывком.

Я бил ритмично, вгоняя себя в транс.

Удар. Поворот. Удар. Нагрев.

В этом не было магии. Я не вливал Ци, не использовал руны — только физика, геометрия и опыт. Но именно в этом простом ритме чувствовал себя живым.

Четвёртый крючок полетел в бадью с маслом. Пшшш! Облако белого дыма поднялось к потолку.

— Хороший, — оценил Ульф, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Хороший, — согласился я, доставая следующую заготовку.

Мы работали молча. Солнце поднималось выше, заливая кузню светом. Пот тёк по спине, рубаха прилипла к телу, но я не чувствовал усталости — только радость от того, что металл подчиняется, что руки могут, а мир вокруг прост и понятен.

Десяток крючков лежал на верстаке, остывая, когда солнце коснулось зенита. Чёрные, маслянистые, с хищным изгибом — идеальные.

Я отложил молот и вытер лицо ветошью.

— Перерыв, — выдохнул я.

Ульф радостно закивал и потянулся к ковшу с водой.

В этот момент свет в дверном проёме померк — кто-то заслонил солнце. Я обернулся, уже зная, кто это, ещё до того, как увидел рыжие волосы.

На пороге стоял Алекс. За пять лет парень вытянулся, раздался в плечах, но остался таким же угловатым и резким, как подросток, которого мы вытащили из ледяного склепа. Рыжие волосы, давно не знавшие ножниц, падали на плечи спутанными прядями. Кожа была бледной, почти прозрачной — странный контраст с нашими загорелыми до черноты лицами. Алекс жил в тени: днём обычно спал или сидел над свитками, а ночью варил свои составы.

На плече у него висела потёртая кожаная сумка, пропитанная запахами, от которых деревенские собаки шарахались на другую сторону улицы.

Встретился с ним взглядом — зелёные глаза смотрели колюче, исподлобья. В них не было ни дружеского тепла, ни радости встречи — лишь холодный, расчётливый огонь.

Вопрос не прозвучал, но повис в воздухе. Алекса интересует, есть ли сдвиг в моем прогрессе по восстановлению.

Я покачал головой — без изменений.

Алекс коротко кивнул, будто ждал этого — во взгляде не мелькнуло разочарования, только мрачное удовлетворение диагноста, чьи худшие прогнозы подтвердились.

Парень сунул руку в сумку и достал небольшую глиняную склянку, заткнутую пробкой. Молча протянул мне.