Парень смотрел на меня секунду, а потом послушно кивнул.

— Ульф понял. Ульф будет ждать.

Я выбрался из повозки — снаружи был хаос. Темнота, разбавленная пятнами факелов. Стражники метались по двору, зажигая огни вдоль частокола — судорожные попытки отпугнуть тварей. Метель била в лицо, видимость — десять шагов от силы. Всё, что дальше, тонуло в белой мгле.

На вышке — силуэт арбалетчика. Слышен щелчок механизма — болт ушёл в темноту.

Вой теперь был везде, со всех сторон, отражаясь от холмов, усиливаясь эхом. К нему добавлялось рычание, клацанье зубов. Звуки охоты.

Брок стоял в тени у повозки и смотрел на суету с кривой усмешкой.

— Ссыкуны, — процедил охотник, когда я подошёл. — Ни один не практик. Если эта стая — двадцать голов, то перебьют их, как пить дать.

Промолчал. Смотрел на стражников — пятеро, если считать арбалетчика на вышке. Четверо строились в линию у костра, мечи наголо. Лица бледные.

Они были обычными солдатами, но не воинами. Наверное, всю жизнь простояли на этом посту, проверяя подорожные и собирая пошлины. Самое страшное, с чем сталкивались — пьяные контрабандисты, а теперь — стая хищников и метель.

С вышки полетел болт с горящим наконечником. Промасленная тряпка чертила огненную дугу сквозь снег, освещая силуэты на склоне холма. Приземистые и поджарые, шерсть свалявшаяся, клочками — местами её не было вовсе, и виднелась серая кожа, похожая на наждак. Челюсти непропорционально большие… Злые глаза блестели отражённым светом.

Пятнадцать, может больше. Потом тьма снова поглотила их.

— Видал? — Брок сплюнул в снег. — Серьёзные ребята. Не такие страшные, как волки, но эти хиляки их не остановят — слишком уж их много.

Сердце колотилось. Я видел тварей и пострашнее — Мать Глубин, Рой, мутировавшего Брандта, но тогда у меня была Ци и сила. Сейчас — только солдатский тесак, короткий и тяжёлый, и тело, которое едва слушалось.

Инстинкт орал: «Прячься!», но я стоял.

— Ты чего вышел-то? — Брок покосился на меня. — Лезть собрался?

— Нет. — Голос был ровнее, чем ожидал. — Буду рядом смотреть.

Охотник хмыкнул и ничего не сказал.

Мы ждали. Брок заговорил тихо, почти шёпотом.

— Слушай сюда, малой. Эти хиляки — не бойцы, ты сам видишь. Койоты их разорвут за пару минут.

Смотрел на стражников, что сбились в кучку у костра, спина к спине.

— Мы сидим тихо, — продолжил Брок. — Я выжидаю. Когда стая закончит — добью ослабших тварей. Кровищи будет море, но наши руки чистые. Это ж звери натворили, а не мы.

Охотник наклонился ближе.

— Ворота открыты будут — мёртвые не запирают. Уходим на юг. Никто нас ни в чём не обвинит.

Логика была железной, как его топор.

— Или…

Брок сделал паузу.

— Или я лезу сейчас. Но тогда они увидят, что я практик. Вопросы посыплются — кто такой, откуда, почему врал? Эти пятеро — солдаты Короны, даже если спасу их шкуры — побегут докладывать. Слух пойдёт: какой-то мужик с беженцами, да ещё практик…

Усатый провёл большим пальцем по лезвию топора.

— За нами хвост пустят, так что решай.

Я молчал. Перед глазами всплыл образ: белый домик у моря. Кузня с открытыми ставнями, запах соли и раскалённого металла. Ульф сидит на пороге, что-то мастерит из дерева. Солнце, тишина, покой.

Мечта.

«Если позволить этим людям умереть — мечта станет ближе,» — подумал я. — «Логически — Брок прав. Это не убийство, а невмешательство.» Но смогу ли потом ковать в этой кузне? Смотреть на море и не видеть их лица? Не слышать крики?

Двадцать лет в МЧС. Сколько раз лез в огонь за чужих людей? Сколько раз мог не лезть, и никто бы не узнал? «Можно быть живым снаружи и мёртвым внутри. Я такое видел. Не хочу.»

Эхом вернулись слова Брока: «Благородный, как папаша.» И вдруг понимание — это не упрёк, а наследство в каком-то смысле. Арвальд погиб, но его помнят и уважают. Йорн нёс его память через всю жизнь, и ради этой памяти рискнул собой в последнем бою.

Лучше погибнуть таким, чем жить трусом.

— Есть третий вариант, — сказал я.

Брок повернулся.

— Какой ещё?

— Ждём, пока станет плохо. — Голос мой звучал ровно, хотя сердце колотилось. — Когда стража поймёт, что конец — тогда вступаешь ты.

Охотник нахмурился.

— Я помогу чем смогу, — продолжил. — Ножом, кулаками — неважно. Главное — мы спасаем их в последний момент.

Брок молчал. Чувствовал оценивающий взгляд.

— Если мы спасём их жизни — это долг, — сказал я. — Они нам будут обязаны. Может, этого хватит, чтобы пропустили.

— А если нет?

— Тогда мы хотя бы попытались и совесть чиста.

Охотник фыркнул:

— Нихрена не сыграет, малой. Приказ есть приказ — им плевать на долги.

— Может быть.

— Ты рискуешь нашими шкурами ради чего? Пяти мужиков, которых завтра забудешь?

Я не ответил, просто смотрел. Тишина повисла между нами — секунду, две, три. Вой снаружи становился громче, ближе. Времени почти не осталось.

Брок вздохнул и сплюнул в снег.

— Ладно. Твоя игра — твои правила.

Перехватил топор поудобнее.

— Но если сдохнем тут — я тебя на том свете найду и вломлю.

Вой стал оглушительным. Кто-то из стражников закричал:

— Они прорвались! Слева!

Лязг железа. Чей-то вопль.

Брок напрягся, плечи развернулись.

— Ждём… — прошептал я.

Первый стражник упал — койот вцепился ему в ногу.

Крик. На лицах солдат — паника, когда те увидели количество зверей, что бежало к ним.

— Сейчас!

Брок исчез. Взрыв Ци взметнул снег вокруг, и в следующую секунду охотник был уже посреди двора, где стая рвала стражников.

Топор свистнул. Голова койота отлетела прежде, чем тварь успела понять, что смерть близко. Тело ещё дёргалось, ноги скребли по снегу, а Брок уже бил снова — горизонтальный взмах, хруст рёбер, визг. Ещё один. Ещё.

Стая взвыла — не от голода теперь, а от страха. Они чуяли: появился хищник куда опаснее их, но я смотрел не на Брока.

Десятник не отступил, когда линия рухнула. Стоял один против троих, рубил своим острым мечом, моя работа — попадал, но твари наседали. Один койот валялся с распоротым брюхом, но ещё два кружили, щёлкая челюстями. И третий, сбоку — незамеченный уже прыгал. Целил в горло.

Я побежал без Ци и без техник. Ноги проскальзывали по снегу, сердце колотилось в горле, тело орало «Стой! Ты слаб! Ты сдохнешь!» Но я бежал. Нож в руке — солдатский тесак, короткий и тяжёлый — просто кусок стали. Я врезался в койота плечом — всем весом, какой был. Тварь визгнула, сбилась с траектории, и мы покатились по снегу. Вонь псиной, кровью, чем-то гнилым. Шерсть колючая, как проволока. Челюсти щёлкнули в сантиметре от лица.

Удар ножом.

Куда попал — не знал.

Хруст.

Тварь дёрнулась и затихла.

Я поднял голову. Десятник стоял в двух шагах, меч наготове. Смотрел на меня — в глазах удивление, благодарность и вопрос, но говорить было некогда. Второй койот ещё скалился. Десятник рубанул и попал — тварь завизжала и завалилась набок.

Вокруг хаос. Крики, вой, лязг железа, но меньше криков, чем минуту назад, и больше визга. Брок работал, видел его краем глаза — серая тень, мелькающая среди тварей. Топор поднимался и опускался, поднимался и опускался, ритмично, как молот кузнеца. С каждым взмахом — новый труп.

Койоты пытались напасть втроём, вчетвером — Брок встречал их пинком, ударом локтя, краем топора. Они были быстры, но мужик быстрее, они были голодны, но практик — злее.

В какой-то момент вой изменился — стал выше и жалобнее. Уцелевшие твари отступали, огрызаясь и скаля зубы. Вожак крупнее остальных, с костяными наростами на холке — издал протяжный скулёж. Сигнал. Стая побежала организованно, злобно оглядываясь. Один раненый койот не успел — ковылял на трёх лапах, скуля. Брок настиг его в два шага и добил.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание. Стоны раненых. Потрескивание факелов и метель, которой было плевать на людей и зверей.