Маленький красный клещик имеет перистые конечности, и в то мгновение, когда какой-то листик прикоснулся к коже Натана, он превратился в этого самого клещика, покинул свое тело, которое теперь оказалось на недостижимой высоте, и он внезапно понял себя, как нечто более гигантское и сложное, чем любое другое существо на свете, осознал устрашающие габариты собственного пребывания в этом царстве. Потом он принялся думать на манер, свойственный клещикам, – абсолютно без всяких эмоций и малейших сомнений. Было на пути препятствие, и он его преодолел. Был свет, и он от него отвернулся. Он захотел есть, и теперь искал еду.

Ни пауз, ни последствий, ни размышлений.

Своим ртом он заставил что-то шевельнутся, проглотил до желудка. Это был лишайник, но он наполнил его запахом сандалового дерева, и Натан вернулся в Натаново тело, клещик, крохотная черточка кровавой красноты, которую он мог свести в ничто в одно мгновение.

– Хочешь стать паутинным клещиком?

Теперь Госпожа превратилась в нечто прозрачное, состоящее наполовину из материи, наполовину из ветра.

Натан встал.

– Нет, – сказал он и заглянул Госпоже в лицо, возвращая ее в состояние человека женского пола, определяя границы ее тела собственными мыслями. – Я хочу, чтобы ты ответила на несколько вопросов.

Госпожа улыбнулась – ее звали Порция, и теперь это было известно Натану – и показала на другой холм, на котором стоял заброшенный павильон, под натянутым навесом разместились стол и стулья.

– Поговорим-ка за выпивкой. У меня есть анисовая настойка на льду для таких случаев.

– И какой же будет первый вопрос? – спросила она. На столе стоял кувшин из голубого с белым фарфора с потрескавшейся глазировкой, – она взяла его и наполнила стопки.

– Почему я не мертв?

Госпожа нахмурилась.

– Понимаешь, – сказала она, – ты мертв. Извини, нужно было сообщить тебе об этом раньше. Ты мертв, и твои останки принадлежат Господину Мордью, как и твоя Искра. Я вызвала тебя из нематериального царства, потому что, думается мне, в моих силах вернуть тебя к жизни.

Госпожа сделала глоток из своей стопки.

Натан открыл рот, собираясь заговорить, но она отрицательно покачала головой:

– Я не закончила. Я только смазывала мой свисток. – Она резко встала, отчего стекло на столе зазвенело, и Натан инстинктивно подался назад.

Она сунула два пальца в рот и свистнула, и с далекого поля к ней прибежала овчарка, проворная и жаждущая послужить, она перепрыгивала через стены сухой кладки, распугивала животных.

– Я не стану это делать, потому что знаю, ты понимаешь абстрактные вещи, но я могла бы с легкостью оторвать голову моей собаке. – Счастливая собака тяжело дышала, теперь она была рядом с хозяйкой, и хозяйка почесала ей шею. – Если бы я хотела, ведь это мой пес, я могла бы отделить ему голову, где находится мозг этого паренька, и я могла бы подержать его мозг в этой своей руке. – Она вытянула руку ладонью вверх и сделала вид, что на ее ладони лежит арбуз или маленькая тыква. – Если бы я допустила это, то отделенная голова умерла бы – я, кстати, могу это остановить с такой же легкостью. Я не стану это делать, потому что тебе не нужно видеть, как что-то происходит, чтобы понять, что оно может произойти. После того как он умрет, как умрет его тело, и даже после того, как и то и другое превратится в компост, я могу, щелкнув пальцами, вернуть всё назад, вернуть голову на его шею, а он и знать ни о чем не будет. Он даже не будет знать, что умирал. Я возьму его нематериальную концепцию и совокуплю ее с его материальным проявлением, и он будет как новенький. Вот тебе манипуляции холста – всё, что было, всё, что могло быть, всё, что будет, можно вызвать к жизни. Если только ты знаешь, как, и никто тебя не останавливает, конечно.

Госпожа приказала собаке сесть. Пес сел, и она дала ему какое-то лакомство.

– А если бы это была чья-то собака? Что, если бы этот человек убил ее и не хочет, чтобы она возвращалась? Тогда дело сложнее. Если я убиваю собаку, то становлюсь частью ее существования, верно? Рождение, смерть – это определяющие моменты, они владеют тобой, как родители, потому что они ассоциируются с твоим рождением и являются частью тебя, тогда и твой ассасин, если у тебя таковой есть, тоже владеет тобой, потому что его присутствие в холсте и твое присутствие в холсте взаимосвязаны. Избежать этого невозможно.

Натан поставил свою стопку.

– Вы хотите сказать, что Господин владеет мной?

Госпожа кивнула.

– Именно это я и говорю. Если я владею собакой, убиваю ее, позволяю ей разложиться, то в этом случае вернуть ее к жизни относительно легко, ее концептуальное присутствие в нематериальном царстве заканчивается, когда больше не имеет смысла идентифицировать ее с каким-либо существующим материальным присутствием. Когда Господин убил тебя, он перенес твое материальное присутствие в холстовину, эффективно удалив при этом твое существование из материального царства, но привязав его к новому объекту. А это означает, что он не только владеет тобой, но ты при этом не можешь быть возвращен в материальное царство кем-нибудь другим, потому что ты и без того уже там. В медальоне.

Натан собрался было встать, но Госпожа положила руку на его плечо.

– Не паникуй. – Она снова села, взяла пучок сельдерея, помешала настойку в своей стопке, потом макнула его в соль и сказала, хрустя сельдереем во рту: – Я думаю, мы можем поправить дело. Поэтому-то ты и здесь. Нам только нужно достаточно Искры для изменения холста таким образом, чтобы он перестал тобой владеть, а тогда мы сможем выпустить из медальона твою материальную сущность. Прежде чем я скажу тебе, как я намереваюсь сделать это, я собираюсь показать, почему я иду на это.

Прежде чем Натан успел что-нибудь сказать, она положила пучок сельдерея, взяла одной рукой голову овчарки и, бормоча что-то себе под нос, перерезала собаке горло.

– Лезвие с внутренней стороны кольца – на тот случай, если я забуду нож, – сказала она так, будто только это было причиной появившегося на лице Натана хмурого выражения. Когда после ее слов выражение лица Натана не изменилось, она продолжила: – Не переживай за него. Он теперь отправляется в царство, которое я приготовила для него, там он будет жить вечно в точном соответствии со своими желаниями и страстями. Он уже там. На самом деле всегда там был, если хорошенько подумать. И всегда будет. Бесконечность – это любезность холста. И он был не собакой – он был одним из моих верных верховных жрецов, который жил за пределами своего чистилища в ожидании освобождения. Как бы то ни было! Давай не будем попусту тратить время, иначе нам придется налить еще. Возьми меня за руку! – Она протянула ему руку.

Может быть, дело было в том, что это царство принадлежало ей, и она единолично решала, что в нем происходит, а может, на то была его собственная воля, но он взял ее за руку, и они вдруг оказались на бетонной равнине, разделенной на сотни безликих, функционально гофрированных строений с металлическими крышами, имеющих форму десятифутовых кубов.

Небо над головой было серое, затянутое тучами, сельский пейзаж позади порченый и в основном безликий, но люди, которые находились среди этого безрадостного ландшафта, были невероятно разнообразны и красочны. Как будто существовала некая заповедь, запрещающая любым из двух людей быть похожими.

Госпожа была рядом с ним, тело собаки исчезло.

– Это одно из мест, на которых Ассамблея обучает своих Хейли-Бет специализациям, это в глубине того, что они называют реальностью. Эти сооружения – входы в подземные залы, где они изучают свои дисциплины. – То, как она произнесла «изучают» и «дисциплины», наводило на мысль, что сама она невысокого мнения об этих делах.

Она развернула царство таким образом, что люди, которых они видели прежде, исчезла за строениями.

Теперь на их месте оказалось сооружение размером с гору, воздух вокруг которой рябил от жары, черный клин в десятки миль в поперечнике, из которого проистекали слои подернутого рябью света, напоминающего лужу с машинным маслом, подкрашивающим землю, преображающим тучи.