На столике перед ними стоял поднос, на котором располагалась миниатюрная цветочная композиция. Она состояла из трех типов цветов: пучок фиалок, одна лилия и одна роза. Беллоуз взял ее.

– Может быть, вы думаете, что это какой-нибудь объект силы, что эти цветы пропитаны волшебством? Возможно, вы воображаете, что они могут иметь какие-нибудь защитные свойства? Что они приведут вас к великой победе, невзирая на все опасности? Возможно, так и будет, но в таком случае это случится при помощи гораздо более древней магии, чем та, что известна мне. Господин велел мне подготовить для вас эту композицию, она называется бутоньеркой, поскольку древние прикрепляли их к своей одежде, отправляясь в битву. Каждому отряду соответствовало свое сочетание цветов, и каждый воин был готов умереть за него, если это окажется необходимым. Точное назначение бутоньерок неизвестно, разве что Господин предпочел скрыть от меня эту информацию, но в них, должно быть, есть сила определенного рода, если Он желает снабдить вас одной из них. Возможно, благодаря силам влияния и повторения свершенные в присутствии этих цветов подвиги налагают свою эманацию на мировой холст, так что само их существование ассоциируется с великими деяниями и присутствие одного подразумевает присутствие другого – настолько фундаментальной является их взаимосвязь.

Беллоуз вытащил из своего рукава предусмотрительно воткнутую туда булавку и с ее помощью прикрепил стебли растений к лацкану Натановой куртки, потом отступил на шаг назад. Позади него висело зеркало, в котором Натан увидел свое отражение.

– Взгляните на себя, Натан, и вы поймете, каким мы вас видим.

Теперь он держался прямо (его голова была на уровне плеч Беллоуза), расправив все тело. Он выпятил грудь и не увидел ни намека на того сутулого, несчастного щенка, которым некогда был. Одна мысль о том, что этот мальчик мог плакать в повозке Поставщика, казалась невероятной: он был силен, чисто вымыт, его волосы были коротко острижены, открывая уши. Его руки больше не елозили, обтирая штанины брюк, но были стиснуты в кулаки, прижатые возле боков.

Натан сглотнул, но зеркальный двойник – ребенок, казавшийся взрослым, – не повторил его движения. Он встретил взгляд Натана уверенным, решительным взглядом, полным сознания собственного авторитета, стиснул зубы – и мышцы вокруг челюстей этого зеркального мальчика напряглись, придав его лицу выражение, соответствующее стоявшим перед ним задачам.

Учуяв последнюю своевольную пылинку (или микроскопический волосок), Беллоуз двумя пальцами снял ее с куртки Натана.

– Ну ладно, пойдемте. Сейчас мы спустимся в Подпол, а оттуда пройдем прямо в порт.

– Он не будет меня провожать?

– Он занят Своей работой. Вам не требуется дополнительных инструкций. Он высказал вам Свои пожелания, и этого для вас должно быть достаточно. Если вы остались не убежденным в непогрешимости Его суждений, их повторное воспроизведение едва ли сможет убедить вас теперь. Следуйте за мной.

Натан пошел за Беллоузом, стараясь не отставать больше чем на несколько шагов, но и не подходить слишком близко, чтобы не натолкнуться на него. Коридоры сегодня были необъяснимо узкими, а встречавшиеся им служители – более щуплыми, тощими, старыми, нежели прежде. Украшения и мебель помещений казались какими-то банальными, словно вся их массивность и строгость заранее отступали на второй план перед важностью его миссии. Господин избрал его для этой задачи – а какие задачи стояли перед всем тем, что его окружало? Несомненно, менее значительные.

Он шагал мимо, и если какая-нибудь ваза дребезжала от его шагов или звякали пробки в графинах, почему это должно было его заботить? Если даже они упадут и разобьются, кого за это накажут? Если он сорвет со стены картину и швырнет на пол, так что ее рама расколется, а стекло разлетится вдребезги, что с того? Натан вдохнул и даже не думал о том, чтобы выдохнуть, пока его грудь не оказалась наполненной доверху. Он сам отдернул свои рукава, чтобы они оказались одинаковой длины.

Дверь, ведущая в Подпол, была незаметной, но Натан был удивлен, что не видел ее прежде. Вероятно, она была замаскирована, поскольку Беллоуз, казалось, с трудом отыскал замочную скважину: он три или четыре раза тыкал снятым со связки ключом в деревянную стену, пока не попал в отверстие, после чего принялся вращать им вправо и влево. Когда дверь наконец открылась, Беллоуз вздохнул, а затем, словно преодолевая собственные сомнения, решительно шагнул внутрь.

За дверью оказались женщины, и их было много. Встречая взгляд Натана, они опускали глаза, бормоча извинения и перешептываясь. Кажется, в их тоне слышался благоговейный трепет. Или это было удивление? Или гнев? Натан не мог понять; и, осознав, что это его беспокоит, он ощутил раздражение на самого себя. Чем эти женщины отличаются от всех тех объектов наверху? Они значат даже меньше: они живут своей жизнью и выполняют свое предназначение в таком месте, куда ему вообще нет надобности заглядывать, если у него не возникнет такого желания!

В Подполе было темнее, чем наверху. Может быть, они бормотали просто потому, что их беспокоил его свет?

Беллоуз пошел вперед.

– Нам сюда.

Они спустились на один пролет лестницы, и обычные звуки, издаваемые людьми и их работой в человеческом мире, понемногу затихли. Им на смену пришли гул и грохот машин – звуки настолько низкие, что сотрясался воздух даже у Натана в легких и вибрировал спинной мозг.

Чем глубже они спускались, тем громче становился шум. Все новые запертые двери, новые тайные переходы. Огромная связка ключей на поясе у Беллоуза гремела не переставая: служитель вытаскивал один ключ за другим. Их окружали сплошные металл и камень (все более сырой, ржавый, склизкий по мере их углубления вниз и нарастания шума).

Еще одна дверь – и они оказались снаружи.

Перед ними было море. Хотя Натан с самого рождения постоянно ощущал его близость – настолько, что привык считать, будто воздух всегда должен быть соленым и полным брызг и вибрировать от грохота разбивающихся волн, – он никогда не видел перед собой береговой линии, никогда не осознавал до конца, что у моря есть граница – то место, где оно встречается с сушей.

Беллоуз жестом указал ему на ворота в Морской стене, окружавшей гавань. Господин позволял купцам пользоваться ими для своих надобностей, и сейчас через них в гавань входил корабль под эскортом белых буксиров портовой стражи.

– Это судно называется «Муйрху»[110]. Его капитан доставит вас к берегам Маларкои и вернет обратно к нам, когда ваша работа будет выполнена.

Какое-то мгновение Беллоуз стоял неподвижно и пристально вглядывался в Натана, словно видел в нем что-то, имевшее величайшее значение.

– Удачи, – проговорил он очень тихо.

И прежде чем звук растворился в воздухе, Беллоуз вернулся внутрь и затворил за собой дверь.

Когда-то давно, прежде чем легочные черви одолели отца, а Натан едва помнил это время, тот сделал для него корабль. Корпус состоял из половины маленького бочонка, а загнутые внутрь железные обручи служили опорами для палубы, роль которой исполняла стенка упаковочного ящика, привязанная пропущенной в щели крепкой бечевкой. Отец просмолил его Живой Грязью и патокой и сделал мачту из древка стрелы – они нашли его уже сломанным, стрела была с перьями огненных птиц, которые исполняли роль флага. Рангоут они соорудили из кошачьих костей, зато сами паруса были из наилучшей хлопковой ткани, плотной и чистой (его мать пришла в ярость, обнаружив, что один из ее последних носовых платков безвозвратно испорчен, зато эти паруса сразу поймали ветер). Корабль понесся по реке дождевой воды, протекавшей посреди трущоб, вдоль завалов мертвожизни по обоим берегам, и Натану пришлось пробежать полмили, прежде чем он сумел его поймать. Когда он вернулся, раскрасневшийся и улыбающийся, отец тоже встретил его улыбкой.