– По Закону Фей мы просим вознаграждения!

Королева Тили молчала – может быть, при длительном повествовании для читателей, которые не клюют носом, Адам рассказал бы о сладкой горечи победы для королевы, поскольку Тили и Мораг были сестрами, и их примирение и последующая счастливая жизнь когда-то были возможны, – но потом дала распоряжение своему премьер-министру принести им обоим полагающееся вознаграждение.

Две феи, получив свою награду, принялись петь и танцевать, и эту сцену Адам тоже сократил: Беллоуз и Анаксимандр практически уже спали.

– А каким будет, – в один голос сказали две феи, – вознаграждение нашего защитника?

Тили задумалась, насколько это позволяло внимание читателей Адама, потом щелкнула пальцами. Был ли этот жест призывом некоторой щедрости в качестве его вознаграждения? Нет. Возвращал ли этот жест ребенка в родительский дом? Нет. Вместо этого маленький порез на шее ребенка раскрылся, как рот, и из него хлынула струя, улетая подальше, где не могла нанести ущерба ши. Его сердце выкачало из него всю кровь до последней капли.

По мере уменьшения в нем количества крови, глаза ребенка меняли серебристый и золотистый цвета на голубой, и он, чувствуя боль и собственную быстро наступающую слабость, вскрикнул один раз, а потом упал на землю.

Беллоуз и Анаксимандр, вероятно, не видели этого. Возможно, Адам слишком медленно рассказывал свою историю, и ему не хватило времени для прочтения концовки, а может быть, Адам на самом деле рассказывал эту историю себе самому, и никакие свидетели ему не требовались, это объясняло, почему он, несмотря ни на что, продолжил.

– Почему, ах, почему вы наказали его – его, который верно вам служил, хотя и не знал этого? – спросили феи.

Тили опять задумалась, на сей раз надолго и с подробностями, что так ценил Адам.

– Дело в том, – сказала она наконец, выковыривая что-то ногтем из зубов, – что он, кажется, существо опасное, и нельзя допускать, чтобы он тут разгуливал. Вы так не считаете?

Хотя на сей раз аллегория не была понята ни мальчиком, ни собакой, которые теперь с сомкнутыми веками рассказывали себе собственные истории, мимо Адама она не прошла.

Вероятно, процесс, что он запустил, был слишком длителен и проблематичен, чтобы завершить его в срок. К тому же, возможно, большое число трансляций выбило его из колеи, но, когда Господин вернулся к кандидату и вытащил его из отбеливающего чана, тот оказался слишком бледен.

Сначала он был слишком темен, теперь стал слишком бледен. Погрузить его в емкость с подливкой? От этой мысли Господин рассмеялся против воли, а когда открыл глаза, чтобы их протереть, то увидел перед собой мальчика, голого и зловеще бесцветного.

Теперь к эху его смеха примешалось воспоминание. Это не было воспоминанием… это была история, которую ему рассказали, когда он был мальчиком. История о дамах… о старушках? О старушках во времена их молодости. О девочках? Нет, о птичках! Когда не было нейлоновых колготок, они раскрашивали ноги в цвет подливки. У них были карандаши для глаз, и они рисовали себе шов на колготках сзади. А потом ночью упали бомбы, и их всех разорвало на куски.

Это опечалило Господина.

Мальчик был похож на Беллоуза. Господин потянулся к нему, по его щеке сползала слеза, потом она перетекла на складки его шеи. Беллоуз!

Сзади звуки тревоги – взволнованный бой единственного колокола, – потом тишина. Себастьян поспешил узнать, что там происходит.

Звук доносился со стола в углу, на котором стоял графин, и это графин насильственно возвращал смысл в этот мир. Он поправил лацканы, разгладил манжеты и целенаправленно зашагал к столу, потому что на этом столе находилось Целительное Средство, а сигнал тревоги был его сигналом.

Для манипулятора холста сбой – дело очень серьезное, поэтому использование таких мер предосторожностей встречается довольно часто и оправдывает себя. Сегодня он получил идеальное подтверждение тому, что он не зря установил в комнатах трансляции одинаковые тревожные устройства вроде этого. Трансляции, холст-эманации, внутренние выделения, волшебные пары́, даже вражеские яды могли оказывать отрицательное влияние на мысли человека, и хотя простое устройство – это всё, что ему требовалось для коррекции себя самого, иногда было нелегко узнать, что ему придется прибегнуть к нему. Отсюда и бутылка, отсюда и стол, отсюда и тревога.

Он взял бокал, который всегда там стоял, налил себе щедрой рукой и почувствовал себя лучше в то мгновение, когда прозрачная голубизна коснулась его губ. Столкновения при трансляции не шли ни в какое сравнение с Целительным Средством, и он выпил его одним махом.

Выпивка оказалась немного крепче, чем могла бы быть – кока-вина с большим трудом поддаются стандартизации в изготовлении, и это было их главной составляющей, – но он этому только порадовался. Некоторое нервное возбуждение шло на пользу его работе, которая без этого могла бы стать скучной.

Он вернулся к кандидату – все мысли о подливке и колготках со швами исчезли, и Господин торопливо потащил кандидата вверх по лестнице следующего чана.

Оккультные знаки на этом чане были посвящены теме чувственности и были афористичны в своей выразительности и сложности: масштаб, функция, «я», открыто. Он облизнул зубы и широко растянул губы. Что это был за чан? Какой у него номер? Номер был написан сбоку! И это верный номер! Почему он сомневается в себе?

Он положил кандидата на дно, и как только крышка захлопнулась, стенки начали нагреваться, так что ему пришлось поспешить, чтобы отойти на достаточное расстояние.

Часы показывали три, и его это устраивало, потому что теперь вход в миниатюрное зеркальное царство был открыт.

Он знал все байки о том, что чан, за которым наблюдаешь, никогда не кипит, но ведь именно это ему и требовалось! Если бы он мог вести наблюдение за этим чаном вечно – если бы это гарантировало, что чан никогда не закипит – вот было бы здорово! Он шмыгнул носом, состроил гримасу, причмокнул. Это был бы идеальный случай – чтобы бурлил потихоньку, но не закипал. Пусть бы бурлил себе вечно – его бы это устроило.

Он вытащил из кармана брюк сложенную матерчатую сумку из тех, что можно использовать многократно для переноса вещей с одного места на другое – скажем, есть у тебя несколько предметов разных размеров и форм: пять свечей, три апельсина, кувшин и… не имеет значения. Иногда это удобно – в такую сумку можно положить все эти вещи и нести с… откуда угодно – с верхнего этажа на нижний или наоборот. Куда угодно…

Снова сработала тревога сбоя, теперь потише, и он вернулся к столу, на сей раз ударился о него, вывернул пробку из графина. Теперь на столе рядом с первым появился другой графин. С красной жидкостью. И еще один бокал.

Очевидно, что Господин в прошлом пред… – когда занимался всеми этими подготовительными работами – …полагал, что сбой, который, вероятно, приведет в действие тревожный сигнал, будет чем-то вроде красной жидкости – с ртутным оттенком – и сам устранит проблему. Но Целительное Средство стояло рядом. Был ли он из тех манипуляторов холста, которые могут случайно произвести подобное действие, старый, прежний Себастьян? Нынешний Себастьян так не думал. И, ощущая покалывание на кончике языка, свойственное Целительному Средству, он решил, что тревога сбоя указывала именно на это, несмотря на тихий звук с его раздражающей безликостью.

Он наполнил стакан, потом опустошил, отер губы и открыл тканевую сумку.

До этого она была сложена, а значит, пуста, но она оказалась наполненной до краев входным зрачком в миниатюрное царство, которое в точности отражало, только в миниатюре – для этого и существуют миниатюрные царства, это они и означают – ту часть мира, где располагался лагерь Женского Авангарда Восьмого Атеистического Крестового Похода.

Он игнорировал их маскировку озером, произносил соответствующее заклинание, и, пожалуйста, все они являлись ему – эти невзрачные, маленькие, усохшие, ужасные, кровожадные ведьмы, которые рыщут повсюду в поисках мощи для своих плиточных каморок – для своих пыточных камер, так следует ему говорить, потому что именно эта подробность и заботила его. У каждой из них был крест на груди – на одежде, которую они носили на груди, – и их паршивенькие прически раздувал ветер. Если только они не надевали своих шлемов с гребнями. Тогда раздувались сами гребни.