Прижав лезвие ножа к дыхательному горлу Присси, Пэдж шатнулся вперед, к тому месту, где лежал распростертый на палубе Натан. Сириус уже не знал, на кого ему рычать.

– Я вернусь с вами, Беллоуз, – вымолвил Натан. – Обещаю… Только не дайте ему причинить кому-либо вред. Никто из них ни в чем не виноват.

Его голос шелестел словно ветер, едва слышный, но Беллоуз понял слова Натана по их запаху.

Дашини бросилась вперед, но мать Натана удержала ее, схватив за запястье.

– Будем считать, что мы договорились, Натан, – отозвался Беллоуз. – Вы вернетесь со мной, и тогда мы вместе сможем починить то, что вы сломали.

Повернувшись к Пэджу, он двинулся к нему в сопровождении жаберников.

– Господин доверяет мне свои самые могущественные заклинания. Мне достаточно произнести слово, которому он меня научил, и мои враги будут уничтожены. – Беллоуз вытащил из кармана трубку, очень простую, наподобие подзорной. – Господин утверждает, что стоит мне лишь направить ее на объект моего гнева и сказать это слово, как те, кому я желаю смерти, окажутся мертвы.

Беллоуз продолжал подступать к Пэджу, но было видно, что он колеблется, словно не решаясь уничтожать его, словно такое действие не согласовывалось с его щепетильностью.

– Я должен быть сильным, так сказал Господин. Все когда-то случается в первый раз.

Беллоуз направил трубку вперед и прежде, чем Пэдж успел воткнуть нож в горло Присси, произнес необходимое заклинание. Из трубки вырвался луч красного света и с потрескиванием прошел сквозь воздух, неся магическую смерть Пэджу, но не Присси.

Однако Пэдж не был убит! Смеясь, он сделал шаг вперед, и красный луч отразился от него. Гнев Пэджа был гораздо больше, чем гнев Беллоуза, а круг его врагов – гораздо шире, и красный свет разгорался все ярче, пока не осветил Беллоуза и его жаберников, заливая их с ног до головы, заполняя их изнутри, так что они засияли сами – и сияли так ярко, что в конце концов загорелись. Их кожа вздулась пузырями, лопнула и стала сворачиваться, мгновенно превращаясь в ничто.

На тех местах, где они стояли, обнаружились мальчики – тощие, хилые, малорослые создания. Они лежали, свернувшись на боку, как будто спали. И Беллоуз вместе с ними.

Пэдж наклонился над лежащим на палубе Беллоузом – он не мог сдержать желания поглумиться.

– Ты не единственный, у кого имеются волшебные игрушки! – Он вытащил из внутреннего кармана сюртука свое зеркальце, то самое, в которое постоянно смотрелся, невротически поправляя волосы. – Гляди, идиот! Защита высочайшего уровня! Лучшее, на что была способна Госпожа. Оно может отразить что угодно!

Пэдж опустился на колени, чтобы показать его Беллоузу. Зеркальце выглядело абсолютно таким же, как любое другое, используемое для того, чтобы причесаться или проверить, как сидит костюм на спине, однако теперь оно светилось мерцающей силой.

– Неужели ты думал, что я хожу без всякой защиты? Глупец! Умри же, напыщенный болван!

Пока его внимание было полностью поглощено Беллоузом, Гэм, подгоняемый настойчивыми и раздраженными жестами Присси, выбрался из своего укрытия позади бочонка, куда та прежде направила его дожидаться именно такой возможности. «Ложная Девица» была ее фирменным трюком, и она всегда играла свою роль безупречно, имела ли дело с Натаном, с галантерейщиком или кем-либо еще, так что Пэдж даже не успел смекнуть, что к чему.

Без лишних слов Гэм воткнул Пэджу в спину стилет, который получил в наследство от Джерки Джо. Тусклый, ничем не примечательный клинок скользнул между ребрами Пэджа в том месте, где они прикреплялись к позвоночнику. Ударить сзади – наилучший способ добраться до сердца противника; и сердце Пэджа, пронзенное насквозь, тотчас перестало биться.

– От ножа магические зеркала не особо помогают, а, мистер Пэдж? – сказал Гэм.

Трудно сказать, был ли Пэдж еще жив, чтобы услышать эти слова. Прежде чем вернуть нож на место, за голенище ботинка, Гэм обтер лезвие о бархатные штаны Пэджа, бугрившиеся над ягодицами, – просто чтобы от него была хоть какая-нибудь польза.

Беллоуз дрожал всем телом. Он был несколько крупнее Натана, но ненамного, и к тому же весь белый, словно проросток картофеля, как бы просвечивающий по краям. Будто его так долго держали в темноте, что тело приобрело склонность к альбинизму, лишившись всех защитных механизмов, необходимых днем, когда светит солнце; будто его кожа была освобождена от затратных усилий по защите самой себя. Ноги у него были тонкими, руки принадлежали мальчику, явно не привыкшему к грубым забавам. Его глаза были глубоко посаженными: глаза книгочея, которого больше интересуют движения слов на странице, нежели тел на улице.

У него были длинные пальцы с аккуратно остриженными ногтями, губы тонкие и чуть розоватые, почти бесцветные, едва заметно выделяющиеся на фоне белизны лица. Его нос был маленьким и курносым – человек, настроенный неблагосклонно, сказал бы, что он больше напоминает свиной пятачок; в нем определенно не было ничего общего с той могучей лопастью, что резала собой пространство в коридорах Особняка.

Беллоуз едва дышал, но все же какое-то движение угадывалось под кожей, тонкой и хрупкой, словно пергамент или рисовая бумага. Желудочки и предсердия его сердца сокращались под ребрами, отбрасывая тень своей работы на поверхность снаружи. Было невозможно ненавидеть это существо, этого ребенка, кем бы он ни был; и в любом случае ненависть была сейчас для Натана чересчур сильным чувством. Любовь и ненависть – он испробовал и того, и другого в достатке; теперь у него не было сил ни на одно из этих чувств.

Собрав последние силы, он повернулся к своей куртке. Каким-то загадочным образом та оказалась сложенной и помещенной между его спиной и досками палубы, в тени смоляного бочонка.

– Куда это ты собрался, Натан? – спросила Дашини.

Ее ладонь лежала на его плече, но прикосновение было настолько далеким, настолько обыденным для этого момента, что его можно было не принимать во внимание.

Перед ним был Беллоуз, и этот мальчик умирал.

Беллоуз… Булё… Берч… Натан нащупал книгу, лежавшую в кармане куртки – «Кожу, зубы и живой голос Адама».

– Нат, тебе чем-нибудь помочь?

– Нет… Присси… – Натан с трудом выдавил эти слова из губ. Он должен был сделать это сам.

Разве Беллоуз не был всегда добр к нему, насколько мог? Он был его учителем, даже если учебный план наметил другой человек. Беллоуз всегда ревностно выполнял свои обязанности, доверял Натану во всем, обращался с ним настолько хорошо, насколько это от него зависело.

Натан ухватил книгу за угол и потащил к себе. Она зацепилась за гвоздь, шляпка которого вышла из древесины – вероятно, ввиду постоянной необходимости переборок отвечать на движения морских волн, а море и дерево вещи плохо совместимые, поскольку одна из них относительно стабильна, другая же обладает значительно большей подвижностью. Натану пришлось приподнять книгу так, чтобы переплет мог проскользнуть поверх шляпки; сил поднять книгу полностью у него уже не было.

Покончив с этим, он повернул голову – и увидел Беллоуза, прижавшегося одной щекой к палубе; другая надувалась и опадала, словно крошечный воздушный шар или горло квакающей жабы. И действительно, Беллоуз издал хриплый квакающий звук, совершенно неуместный на его мальчишеских губах: тихий, горловой то ли скрип, то ли стон, полный боли и скорби.

Натан подвинул к Беллоузу книгу – его брата – и придвинулся сам.

– Я его нашел, – проговорил Натан.

Когда мы видим на горизонте корабль, часто его бывает не различить на фоне вздымающихся гребней волн. Его можно принять за морскую птицу, летящую низко или сидящую на воде далеко впереди на линии взгляда наблюдателя; его образ колеблется в дрожании воздуха над водной поверхностью. Это может оказаться миражом – опытные моряки допускают такую возможность, ибо в прошлом им не раз доводилось обманываться, считая существующим нечто, чего на самом деле не было. «Протри глаза рукавом, прежде чем делать какие-либо предположения» – таков их совет.