В своих снах истекающий кровью Анаксимандр видел мертвого, как камень, Беллоуза, лежащего рядом с ним, и составлял список. Ему снилось, что в один прекрасный день:

– Он оправится от ран.

– Научится волшебству, посредством которого плодят говорящих собак.

– Воспользуется этим волшебством для создания другой говорящей собаки.

– Обсудит с этой собакой, можно ли считать служебный долг собаки прекращенным, если названная собака обнаружит, что ее предали.

– И если ответ на этот вопрос «да», то может ли он отказаться от присяги и наказать любого и всех, кто его предал.

Нет такого правила в мире, чтобы собачьи сны сбывались, но нет и правила, чтобы не сбывались. Но мы можем быть уверены, что сны мертвецов ничего не значат в материальном царстве, а Анаксимандр был очень близок к смерти.

Не успел Господин избавиться от этого чертова существа и начать заливать себе в уши Целительное Средство, как оно вернулось, визжа и завывая. Он поставил кружку, сжал кулаки и начал произносить заклинание, которое заткнет пасть этой нечисти раз и навсегда.

Для некоторых заклинаний нужна книга, для других – какой-то предмет, третьим требуются оккультные знаки, четвертым инструмент. Еще каким-то нужно всего понемногу. Но это заклинание не требовало от Господина ничего. Люди, которые выросли в страхах, отчасти реализовавшихся впоследствии, непременно обзаводятся чем-то таким, что в трудную минуту поможет отразить атаку. Они могут носить в кармане перочинный нож или баллончик, чтобы пустить спрей в глаза. Люди, которые выросли в страхах, отчасти реализовавшихся впоследствии, должны не только иметь что-то, что поможет им отразить атаку в трудную минуту, но и отладить, улучшить, усовершенствовать на основании собственного опыта и применения. Они могут носить с собой настоящий нож или кастет, или спрей с кислотой. Люди, у которых богатый опыт отражения атаки в трудную минуту жизни, устают жить в страхе, а потому обзаводятся оружием, которое они могут использовать, когда им угодно, вынуждая жить в страхе других. Господин принадлежал к этому последнему разряду людей. Под одеждой всё его тело, которое он редко демонстрировал другим, было исписано оккультными знаками, составленными из бессчетного числа крохотных точек. Эти оккультные знаки, когда их оглашали, осуществляли трансформацию, которая редко использовалась Господином, но при этом ни разу его не подвели.

Заклинание не было коротким, но он знал его назубок и мог произнести быстро. Когда он произносил его в первый раз, ему требовалась прокрутка текста перед глазами, но, набредя на идею со шрамами, он упростил процесс, и под тканью его рубашки начинали зудеть знаки, которые он сам выжигал.

Пес перестал скулить, когда понял, где находится, и опустил голову, понизив при этом высоту потолка. Он увидел Господина и подтянул губы.

Зубы, даже очень острые, даже божественные, всего лишь только зубы. Господин стал говорить громче, быстрее и через плечи, то направо, то налево, то назад, то себе под мышки, то через ребра. Зуд распространялся, пока не дошел до солнечного сплетения.

Пес сделал шаг вперед, рыча горлом, раздувая ноздри, но Себастьян уже дочитывал заклинание, затаскивая в это чувствительное Искрецарство силу, контролировать которую Натану удавалось с трудом, пока она не подсоединялась ему под кожу.

Пес прыгнул на Господина, который после вспышки Искры превратился в человека, полностью состоящего из белой энергии, и этот человек, решительный и неостановимый, тоже прыгнул – и прыгнул прямо в громадную пасть существа.

Сириус в недоумении сделал глоток, потом еще один – он не понял, куда исчезла его жертва. Не понял он, и когда у него началось жжение в горле. Там было что-то горячее, что-то острое, оно ползло по его горлу, поджигая основание языка, потом его глотку, отчего его лай боли превратился в удушье. Потом то же самое началось в легких, а потому он не мог дышать. Он попытался выдавить из себя наружу эту жуткую закупорку, чем бы она ни была; она крутилась в нем, обжигала его, но как он ни кашлял, как ни пытался выблевать ее, чуть не выворачивая наизнанку и себя, это нечто закрепилось внутри него и отказывалось выходить наружу.

Потом оно стало пробираться вглубь, в его желудок, где принялось брыкаться и молотить ногами, вынуждая Сириуса делать то же самое, его глаза стали сухими, в его носу образовалась сухость, безмолвные крики, которые он не мог прокричать, жаркие, сухие, безумные, оставались внутри него.

Он упал на бок, не в силах стоять на ногах, и из положения лежа увидел, как вздувается его кожа, освещает его изнутри.

Господин сжег то, что мог сжечь – печень, почки, желудок, легкие. Его глаза ослепли от света Искры, уши оглохли, но он нащупывал сгустки и уничтожал их. Потом, закончив с этим, он помедлил, но только на мгновение, пока не ощутил вокруг себя силу мистического органа, вокруг которого он и построил собаку, орган был интегрирован в центральную часть этого существа, и Господин занялся им. Бог или не бог, но теперь он знал, как действует это существо, а потому решил уничтожить основу его бытия, сердце, которое не было сердцем, расположенным в его груди.

Оно было там, впереди, и хотя видел он только белизну, белизна падала в этот орган, ее затягивало туда, и Господину оставалось только следовать за ней, затягиваться вместе с ней, он сам стал энергией Искры, пока действие заклятия продолжалось.

Оно потянуло его вперед, и он отдался на его волю, он протаскивал себя сквозь плоть собаки, растягивал артерии, вены, тащил через кости, пока не увидел: идеальный куб света, обращенного в себя. Он сам его создал, и он знал, как его уничтожить: ударил по центру, самой сильной и самой слабой части – сильной в нематериальном царстве, слабой в материальной, хрупкой во всем, кроме концепций, разросшихся до таких громадных размеров, – и оно начало трескаться.

Это был недостаток Господина: как только он решал, что дело сделано, позволял своему разуму отвлечься на следующий этап, план первого этапа должным образом завершался, что случилось и в этот раз: он выждал момента, сделал вдох в то время, когда мог нанести следующий удар, но пока он дышал, собачьи зубы сомкнулись на нем и поволокли его на воздух, а треснутый и поврежденный орган остался позади, пока еще не уничтоженный.

Фермеры говорят, что лиса, попавшая в капкан, скорее отгрызет себе лапу, чем останется в нем умирать. Сириус был не кем иным, как лисой, поскольку лиса – один из видов собак, а Сириус был богом собак.

Он лежал на боку и, видя свет Господина у себя в животе, подумал, что сходит с ума от боли, но у него всё еще оставалась лисья хитрость, он знал, что свет – враг его, и атаковал его без удержу, разрывая собственную шерсть, проделывая дыру в себе, разжевывая собственное тело в куски. Поскольку делал он это сам, по собственной воле, раны не заживали моментально, ведь действия бога невозможно легко выправить даже самому богу. «Да будет воля твоя», гласит молитва, и это остается верным, даже если идет против кажущегося выздоровления бога. Как мать иногда вытаскивает щенка при рождении в мир, так и Сириус вытащил Господина, но неосторожно: боль, которую он испытывал, вызывала в нем такое бешенство, что он протащил человека между передних зубов, а потом задних, пока его свет не погас.

Потом, не желая его глотать, он выплюнул его на пол, где обскреб его, как делал это с кроликом в поле, не переставая всё это время лаять, шерсть у него на загривке щетинилась, его задние лапы с силой давили на ту площадь царства, которая давала ему опору.

Потом он снова подобрал человека, который теперь был вял, как полевой кролик, встряхнул его хорошенько, еще и еще раз.