Беллоуз подошел и встал позади него. Натан вздрогнул, почувствовав его холодную ладонь на своей шее, и поежился, когда она принялась разглаживать его волосы, вечно торчавшие, сколько бы он их ни причесывал.

– Я вижу, благоговейный страх не дает вам вымолвить ни слова? Груз ответственности заставил вас оцепенеть? Позвольте же мне развеять ваши сомнения, ибо точно так же Господин пришел ко мне, немного погодя после отъезда моего брата, и предложил мне выполнить Его работу. И хотя я трепетал так же, как и вы сейчас, дрожа с головы до ног в свете, изливаемом на меня Его вниманием, тем не менее я сделал все то, что от меня требовалось. И вот я стою перед вами сейчас, являя собой последствие принятого тогда решения и моего дальнейшего желания исполнять волю Господина. Что бы вы сейчас ни предприняли, это может привести лишь к благу, Натан, хоть вы этого можете и не видеть.

Беллоуз убрал руку. Натан поднял голову и поглядел на него. Он потирал кончик указательного пальца, теребя отстающий лоскуток кожи возле ранки, проводя большим пальцем взад и вперед по линии пореза.

– Очевидно, ваше молчание говорит о согласии.

Беллоуз наклонился над ним, и Натан увидел его маленький рот в просвете воротничка: розовые губы мокро блестят, кончик языка покоится на нижнем ряде зубов, струйка слюны соединяет одну губу с другой. Беллоуз протянул руки по обе стороны его шеи, взялся за цепочку, на которой висел медальон его матери, и снял его через голову мальчика. Стоило медальону покинуть грудь мальчика, как он почти моментально ощутил дрожь в животе, покалывание в порезанном пальце и внезапное жжение за глазными яблоками.

– Господин полагает, что это напоминание о вашем отце, подобно напоминанию о любой авторитетной фигуре (вне зависимости от того, насколько она достойна уважения), оказывает отупляющее влияние на ваш рост в период вашего вступления в пору зрелости. Подобные символы следует откладывать в сторону хотя бы на небольшие периоды, чтобы ребенок мог найти в себе собственные ресурсы и силу действовать в этом мире. Для вас, Натан, этот медальон символизирует нечто отжившее, оставшееся в прошлом, без чего вы должны научиться обходиться, чтобы преждевременно не завянуть, не достигнув своего полного потенциала.

Беллоуз опустил цепочку на ладонь, так что она собралась там горкой, поверх которой улегся сам медальон.

– Не беспокойтесь. Когда ваше взрослое «я» достаточно укрепится и вы докажете, что способны двигаться собственным путем, медальон будет вам возвращен.

Натан ощутил, как по его нервам пробежал поток огня, подобно возвращению давно забытого друга. Теперь, когда он смотрел на Беллоуза, его глаза были внимательны и широко раскрыты, так что он подмечал все детали в облике этого странного человека, вплоть до потертостей на локтях его сюртука и вечерней несвежести воротничка и манжет. Все мысли о совершенных прошлой ночью проступках покинули его.

– Замечательно, – сказал Беллоуз. – Теперь возвращайтесь в детскую и отдыхайте в ожидании, пока Господин не пришлет за вами.

Шел дождь, но Натана переполняло желание, похожее на нетерпение, страстное, но не имеющее цели. Когда он повернулся к Беллоузу спиной, ему хотелось одновременно бушевать и смеяться, но он даже не представлял себе, по какому поводу.

Господин не присылал за ним на протяжении первого часа игры, и Натан просидел этот час с «Одеоном» между коленями, убрав глину подальше от себя и глядя в окна в ожидании, пока повернется дверная ручка. Однако он не мог совсем не обращать внимания на театр. Мало-помалу его взгляд начал перемещаться к верхушке просцениума, скользить по волнам и изгибам красной бархатной материи, изображавшей занавес, от левого края сцены до правого, однако тщательно избегая попадания на деревянные дощечки авансцены и дальше, к тому, что могло там лежать, оставшись с прошлой ночи.

В какой-то момент он полностью отвлекся на тень птицы, которая пересекла окно, на мгновение заслонив свет. Поворачиваясь обратно, он не смог соблюсти должную осторожность, и его взгляд упал на глиняную фигурку – сперва он увидел лодыжку Присси, а за ней, постепенно поднимая взгляд, и остальное тело. Красно-коричневая глина подсохла и стала пятнистой, пыльно-бежевой; в отдельных местах она отслаивалась и трескалась, словно грязь в высохшей луже. Натану не хотелось смотреть – может быть, он боялся положения, в котором мог застать фигурку, – однако ее изменившийся вид и мертвая неподвижность притягивали взгляд. Голень и бедро оказались такими же, как и лодыжка: высохшими и неподвижными. Натан поднял фигурку, и она рассыпалась в пыль между его пальцами.

– «Ретроспективный Одеон», – раздался голос Господина у него над ухом, но откуда-то из-за спины. – Одна из моих любимых игрушек.

Натан подскочил и обернулся. Господин стоял позади него на коленях, с распущенным галстуком и широкой улыбкой на лице. Он протянул к Натану руку ладонью вверх. Его ладонь была иссечена сеткой тонких белых шрамов, расположенных слишком равномерно, чтобы можно было принять их за те линии, какими пользуются хироманты, – скорее, они были вытравлены поверх них, как надписи на палимпсесте.

Мальчик уставился на него.

– Так это ваше?

Господин кивнул.

– Впрочем, я бы сказал, что здесь все мое, не так ли? Но я понимаю, что ты имел в виду. Этой игрушкой, так же как и всеми остальными, я играл, когда был ребенком. Возможно, во мне говорит сентиментальность, но я так и не нашел в себе силы их выбросить. И вот теперь они снова пригодились, правда? В свое время я задал этой штуке множество вопросов, и она дала мне множество ответов.

Натан кивнул. Глиняный прах Присси по-прежнему был зажат у него в горсти, и Натан не знал, куда его девать теперь, когда рядом был Господин. Однако тот заметил, что мальчик сжимает слегка подрагивающие кулаки с просачивающимися между пальцами маленькими струйками пыли, и дважды свистнул. Тотчас откуда-то из угла, словно бы из ниоткуда, явилась механическая мышь наподобие тех, которым в спину вставляется заводной ключ, только у этой был настоящий мех и рубиново-красные глаза.

– Вы еще не знакомы? Это мистер Сауэрс. Где-то тут неподалеку должна быть его жена.

Поднявшись, Господин подошел к углу, откуда появился мистер Сауэрс, нагнулся и поднял еще одну мышь – почти такую же, но с изумрудными глазами, – которой каким-то образом угораздило перевернуться на спину. Ее колесики бешено вращались, и как только Господин снова поставил ее на пол, она тотчас шмыгнула туда, где ее ждал супруг.

– Ужасно романтичная пара! Жить не могут друг без друга, – заметил Господин.

Воссоединившись, они подкатились к Натану и принялись тыкаться носами ему в колено.

– Они хотят, чтобы ты бросил свой мусор на пол. Видишь ли, это их работа – прибирать здесь.

Натан колебался, но затем, побуждаемый Господином, разжал руки, и горстка глиняной пыли просыпалась на пол перед мышами. Они метнулись к ней и принялись шнырять взад и вперед, пока, благодаря какому-то механизму, который Натан не мог разглядеть, ковер перед ним вновь не стал чистым.

– Спасибо, – сказал он.

Взмахом руки Господин отпустил мышей, и те укатились прочь, снова спрятавшись где-то среди теней.

– Вот видишь, Натан, – сказал Господин, – у каждой проблемы есть решение.

Господин набрал пригоршню глины и принялся катать ее между ладонями, пока та не превратилась в гладкий шар.

– У меня тоже есть проблема, Натан, и я надеюсь, что решением для нее окажешься ты. Возможно, Беллоуз уже рассказал тебе о ней?

Натан покачал головой. Он не поднимал взгляда, продолжая разглядывать опустевшую сцену. Место, где лежала Присси, было припорошено пылью. Лизнув палец, он провел им по пыльным дощечкам.

Господин снова присел рядом.

– Вот, возьми, – он протягивал глиняный шар. – Теперь, без медальона, это окажется гораздо проще. Во всяком случае, наверняка проще, чем прошлой ночью. Я думаю, ты уже понял: я повесил тебе на шею медальон, чтобы он сдерживал твой гнев до тех пор, пока ты не научишься его контролировать. И также я дал тебе книгу, чтобы она помогала тебе учиться. Это я велел ей привести тебя сюда, чтобы показать, как это все работает.