От неожиданности я раскрыл рот и уставился на жену, которая с безучастным видом рассматривала остатки стола.

– Ну, Сциллард, ну, сукин сын, – сказала она.

Сциллард был главнокомандующим Специальными силами.

– Он знал о той пакости, которую нам собирались устроить. Не мог не знать. Ведь Стросс – его человек. И отлично знал, с чем нам придется столкнуться. Вот и решил дать мне боевое тело Специальных сил, хочу я того или нет.

– Каким же образом?

– Он пригласил меня на ланч, – объяснила Джейн. – И, вероятно, добавил что-нибудь в еду.

Тела, которыми Силы самообороны колоний снабжали своих солдат, до известной степени поддавались усовершенствованиям прямо, если можно так выразиться, по ходу жизни, что и делалось время от времени при помощи инъекций или приема с пищей специальных нанороботов, которые восстанавливали и улучшали ткани. Для восстановления обычных человеческих тел ССК эту методику не применяли, но никаких принципиальных препятствий для этого не существовало. И об изменении обычного тела при помощи нанороботов я тоже не слышал.

– Этой пакости нужно было всего ничего. Главное, чтобы они попали в меня, а там они начали размножаться.

В мозгу у меня словно лампочка зажглась.

– У тебя была лихорадка.

Джейн кивнула. Она упорно продолжала смотреть куда угодно, только не на меня.

– Лихорадка. И еще мне все время хотелось есть, и жажда была страшная.

– Когда ты это заметила? – спросил я.

– Вчера. Я вдруг начала все ломать и портить. Попыталась обнять Зои, а она пожаловалась, что я сделала ей больно. Хлопнула Савитри по плечу, и она спросила, зачем я дерусь. Я весь день чувствовала себя ужасно неуклюжей. А потом увидела Стросса. – Джейн буквально выплюнула это имя. – И наконец-то поняла, что со мной творится. Я не стала неуклюжей, я изменилась. Опять стала тем же, кем была. Я не сказала тебе, потому что сначала решила, что это не важно. Но это засело у меня в голове, как заноза. И я не могу думать ни о чем другом. Я изменилась.

Джейн все же решилась посмотреть на меня. В ее глазах стояли слезы.

– Я этого не хочу, – с отчаянием в голосе произнесла она. – Я отказалась от всего этого, когда выбрала для себя жизнь с тобой и с Зои. Я так решила и отказалась, хотя мне и было больно. Расстаться со всем, что было у меня в прошлом.

Она прикоснулась пальцем к голове за ухом – когда-то там находился МозгоДруг, которого теперь у нее не было.

– От всех голосов, которые всегда были со мной. И впервые в жизни осталась одна. Мне было очень трудно привыкать к слабости этого тела, к тому, что очень многого больше не смогу делать. Но ведь я выбрала это! Приняла и привыкла. Научилась видеть красоту там, где прежде и представить не могла. И впервые в жизни поняла, что моя жизнь куда больше, чем то, что непосредственно окружает меня. Я научилась видеть созвездия, а не только звезды. Моя жизнь – это и ты, и Зои. Мы все. Вместе. И это стоит всего того, от чего я отказалась.

Я подошел к Джейн и обнял ее.

– Все в порядке.

– Нет, не все и не в порядке, – с горьким смешком отозвалась Джейн. – Понимаешь ли, я знаю, о чем думал Сциллард. Он думал, что поможет мне – поможет нам, – сделав меня сверхчеловеком. Вот только он не знает того, что знаю я. Когда кто-то превращается в сверхчеловека, он одновременно делается и недочеловеком. Я так долго училась быть обычным человеком. А он взял и не задумываясь отнял у меня то, что было.

– Но ведь ты – это ты, – сказал я. – И это не может измениться.

– Надеюсь, что ты прав, – вздохнула Джейн. – Надеюсь, что этого будет достаточно.

– Эта трава воняет, как потная подмышка, – сказала Савитри.

– Вот и прекрасно, – отозвался я.

Когда явилась Савитри, я все еще обувался. В конце концов я все же зашнуровал ботинки и встал.

– И даже не пытайтесь доказать мне, что я не права, – добавила Савитри.

Варвар соизволил проснуться и подошел к ней. Савитри погладила его.

– Не то чтобы ты была не права, – сказал я. – Мне только казалось, что к совершенно новому миру можно было бы относиться с большим почтением.

– Я живу в палатке и писаю в ведро, – огрызнулась Савитри. – А потом мне приходится переться с этим ведром через весь лагерь к очистной установке, в которой из моей мочи извлекается мочевина на удобрения. Может быть, я и зауважала бы эту планету, если бы мне не приходилось тратить столько времени на перетаскивание взад-вперед отходов моей собственной жизнедеятельности.

– Попробуй писать пореже, – предложил я.

– О, большое спасибо! Вы одной-единственной фразой сразу разрубили гордиев узел. Неудивительно, что вас поставили самым главным.

– Все равно ведро – это только временная трудность.

– Вы это уже говорите мне две недели.

– В таком случае, Савитри, прошу прощения. Я должен был учесть, что две недели – больше чем достаточно для того, чтобы наша колония от трудностей начального периода достигла патрицианской изнеженности нравов.

– Мочиться в нормальных условиях – вовсе не изнеженность, – возразила Савитри, – а один из признаков цивилизации наряду с прочными стенами. И еще ваннами, которыми, должна вам сообщить, в последнее время в нашей колонии пользуется слишком мало народу.

– Теперь ты поняла, почему на планете пахнет подмышками?

– Здесь пахло подмышками, когда мы только-только высадились, – ответила Савитри. – А мы еще добавили вони.

Я расправил грудь и набрал через нос полные легкие воздуха, стараясь показать, будто наслаждаюсь этим процессом. Но, к великому сожалению, Савитри была права – на Роаноке действительно пахло давно не мытым потным человеческим телом, так что меня хватило лишь на то, чтобы не зажать нос. Но кислое выражение лица Савитри с лихвой окупило неприятные ощущения.

– Ах! – провозгласил я, выдохнув воздух. И умудрился не закашляться при этом.

– Чтоб вы подавились! – пожелала мне Савитри.

– Кстати, мне тоже надо заняться кое-какими личными делами. – Я нырнул в палатку за своим собственным ведром. – Не хочешь прогуляться, составить мне компанию?

– Предпочла бы не составлять.

– Извини, но на самом деле это не предложение, а приказ. Пошли.

Савитри вздохнула, и мы направились через нашу деревушку к очистной установке. Следом за нами трусил Варвар, то и дело останавливавшийся, чтобы подлизаться к детям. Варвар, единственный из всех собак в колонии, не сидел на привязи, а врожденное дружелюбие помогало ему заводить друзей. Это быстро снискало ему популярность и помогло растолстеть.

– Манфред Трухильо сказал мне, что наш поселок построен по принципу лагерей римских легионеров, – сказала Савитри.

– И он совершенно прав, – ответил я. – Тем более что это была именно его идея.

Причем идея хорошая. Поселок был в плане прямоугольным с тремя широкими продольными улицами и одной поперечной, делящей их ровно пополам. Посередине находилась общая столовая, в которой колонисты посменно получали точно отмеренные порции из наших запасов продовольствия. Перед ней была устроена небольшая квадратная площадь, где дети и подростки пытались развлекаться играми, а напротив столовой поставили штабную палатку, служившую по совместительству домом для меня, Джейн и Зои.

По обе стороны от поперечной улицы, получившей гордое наименование проспект Вызова, тянулись ряды палаток, в каждой из которых обитали до десяти человек – как правило, две семьи и несколько одиночек или бездетных пар, которых удалось туда втиснуть. Несомненно, это было неудобно, но слишком уж мало места было у нас в поселке. Савитри жила в палатке с тремя семьями, имевшими по двое детей – в каждой по одному младенцу и одному постарше, – что служило одной из немаловажных причин ее плохого настроения. Ей удавалось нормально спать не более трех часов в сутки. А поскольку сутки на Роаноке продолжались двадцать семь часов шесть минут, такой срок был явно маловат.

– Думаю, что римские легионеры не строили оборонительный периметр из складских контейнеров, – сказала Савитри, указав на окраину поселка.