Теперь этой опции совершенно очевидно не было – стоило посмотреть на объем предстоящей ему работы.

Поэтому он проигнорировал этот голос, отрезвился воспоминаниями о прошлых неудачах, чтобы убедить себя в необходимости этих занудных трудов, и повернулся в поисках угломера.

В царствах, где имелись какие-либо полностью достроенные особняки, угломер лежал бы в органайзере в инструментальной кладовой, но он сейчас не находился ни в одном из этих царств. Он находился в некой совокупности, которая едва ли выходила за наружные поверхности стен этого помещения, таким было полезное пространство для размещения в нем этой новой заместительной чанной. А это означало – устало подумал он, умственно возвращаясь в более материальные царства, и не пряча в песок голову, чтобы видеть результативный ход их более синхронизированного времени, – что ему придется прибегнуть к волшебству, хотя он уже решил отказаться от него, и в общем и неопределенном смысле делать много такого, чего он предпочел бы не делать.

С какой целью? Чтобы позволить себе заблуждение, будто он может управлять своими нуждами вручную? В этом не было ни малейшего смысла.

В приступе уныния он изолировал свою искрозависимую часть – объемом с половину мочевого пузыря – и воспользовался ее энергетикой.

Посредством высвободившейся таким образом энергии он первым делом изолировал двадцать один чан, потом подготовил их к трансляции и, таким образом, переместил в преобразованное промежуточное царство-копию, а потом из него. Воспользовался он при этом (по порядку):

1) Секвестральным Лассо;

2) собственной методикой, для которой не было необходимости придумывать название, поскольку другие заинтересованные в нем стороны либо мертвы, либо являются заклятыми врагами; и

3) призывающим заклятием Порции – впрочем, он не обозначил ее право собственности, разве что подсознательно, – названное ею «Приволоченные по лесу задом наперед», название это ему никогда не нравилось, поскольку в нем не слышалось серьезности, а вызываемые объекты всегда прибывали в полном порядке, несмотря на очевидный намек названия.

Кроме этого, еще была комната, готовая к работе, ничего не утратившая, кроме небольшого количества репродуцирующей ткани, которую легко заменить позже, когда он переместится в свою комнату. Было в этом что-то, пахнущее неудачей и воспринятое им как дурной знак, но потом он вспомнил «восход солнца», который уже сделал перевертышем. Вот восход, снова в виде перевертыша, и, хотя это действовало на нервы, но и давало ему шанс вернуть отчасти то чувство, которое радовало его прежде. Хотя это потребовало бы принятия мер…

Господин подошел к оккультному знаку, со звоном ударил его напильником – или рашпилем, кто его знает, – потом подобрал в том месте, куда тот упал: под что-то чрезмерно низкое, вернулся к чану, припаял знак на прежнее место, доверившись точности своего глазомера.

Всё это время в стеклянной емкости в одном из углов комнаты, в ванне с очищенной Грязью, спал первый кандидат. Сон – это что-то такое, чем занимается человек, который проводит время в бодрствовании, а потому, вероятно, было неправильно называть это сном. Он, этот кандидат, был ребенком лет одиннадцати, но в последний раз он открыл глаза, когда… когда… нет, Господин не мог вспомнить, когда это случилось. Наверняка давно: когда он только учился ходить, его похитили из города и доставили в коридорный вестибюль. С тех пор он пребывал в вялом фуговом состоянии, то есть почти ни на что не реагировал, бесшумно рос, погруженный в среду, которая давала ему всё необходимое – воздух, питание, полную изоляцию, – и не допускала ничего такого, что могло бы отвратить его от вмешательства намерений Господина.

Это называется сон?

Вероятно, нет, но когда Себастьян в переднике с нарукавниками поднял его из емкости и перенес в первый чан, мальчик и в самом деле выглядел, как спящий ребенок.

Господин знал, что существуют миры, где человек, очень похожий на него, нес собственного сына из, скажем, кровати – в которой мальчику приснился страшный сон, вызвавший у него лихорадочные метания – в кровать, на которой спали этот человек и его жена. Там они родительской близостью уняли ночной кошмар мальчика. Так выглядел и этот ребенок, и Себастьян, идя по скрипучему полу в своих новеньких резиновых ботинках, имевших защиту от магического воздействия, чувствовал себя разбуженным ночью заботливым отцом, исполняющим свой долг. Эта иллюзия немного рассеялась, пока он поднимал мальчика по приставной лестнице у чана, потом мальчик полностью пропал из вида, опущенный Себастьяном в концентрированную Грязь, ее глубокая, дегтярная чернота ловко поглощала каждый дюйм безволосого тела по мере его погружения.

Когда из вида скрылась голова, Господин сглотнул и спустился.

А что он сглотнул? Воображение – вещь мощная, ее невозможно полностью приручить ложью, которой человек обманывает сам себя. Оно может видеть сквозь металл, сквозь тягучую Грязь, может занимать ум ребенка, которого находит в себе, может смотреть закрытыми глазами мальчика, может чувствовать нашествие густоты, если этот мальчик автоматически открывает рот, может ощущать ее вкус, может сглатывать. Сей Себастьян делал это с собственным горлом в приступе надуманной симпатии, а свое поведение в этом случае оценивал, как храбрость. Посмотрите, безмолвно говорил он, как меня заставляет страдать моя добрая натура. Но под этим, словно в зеркальном отражении этой сознательной фантазии, которую он пытался продавить через собственное горло, появлялся спровоцированный им образ Натана, затиснутого в темноту медальона.

(Теперь, когда были сказаны и повторены вступительные слова, мы можем перейти к событиям. Персонажи из Первой части появятся снова во Второй, нити переплетутся и разъединятся. Города холста похожи на длинные гобелены, их разрозненные части нельзя обозревать одновременно, но это не означает, что они вытканы на разной материи или что они рассказывают разные истории. Холст или основа холста, длинная или короткая, в конечном счете, как и всё, имеет конец. Мы это знаем, и нам нужно только подождать).

Гэм, пошатываясь, отправился в каюту, где оставил на койке свои ножи, дубинки, кайла и другие инструменты. Непредсказуемая качка и его неспособность сосредоточиться на горизонте за стенами завязали его нутро в узел, а в глубине горла образовался обжигающий кислотный вкус, но сильнее всего его беспокоил новый глаз. С того самого момента, когда Натан заполнил его пустую глазницу этим идеальным органом, в голове Гэма стало возникать какое-то странное и вызывающее тошноту давление. И это было похуже морской болезни.

И всё же всякий физический дискомфорт был для него облегчением – чувство дискомфорта вытесняло больший, менее плотный, но более убедительные груз вины, которая распухала в его груди. Он повидал немало ужасов за свою жизнь, часть из них возникла по его вине, но видел он их только по одному разу, а потом он тем или иным образом позволял себе больше их не видеть. Теперь воспоминание о его друге Два Джо, падающего в ужасе в темноту с широко распахнутыми глазами, заняло место нормального мира. Воспоминание приходило к нему, когда он вовсе этого не ожидал, оно накрывало почти всё, но не вполне, непроницаемыми слоями, вымарало всё остальное. Он попытался проморгаться, но когда хотел не видеть падающих Двух Джо, то видел их переломанные тела всё на той же смоченной дождем крыше.

Потом ему пришлось опустить глаза, сосредоточиться на носках своей обуви.

Он взял свои инструменты, принялся раскладывать их на свои места – ножи в их чехлы, дубинки под резинки в рукавах, прочие инструменты в прорезы на поясе. Чтобы остановить такого трущобного парня, как Гэм, нужно нечто большее, чем чувство вины. Он это знал, а потому чувствовал боль в полной ее мере, ругал себя за слабость.