В Зоологическом парке складывалось впечатление, будто охвативший Мордью хаос был заболеванием, которое передавалось разным видам по-разному: если жвачные и травоядные, ящерицы и птицы как будто обладали врожденным иммунитетом, то у грызунов, плотоядных и когтистых млекопитающих его не было. Приматы обладали наименьшей сопротивляемостью: их пальцы вцеплялись в сетки ограждений с такой силой, что это должно было причинять им боль и увечья, они тянули и трясли решетки так, словно хотели выяснить, что сдастся первым – металл или плоть.

Все хищники, словно сговорившись, действовали как бы заодно с бунтовщиками: они как будто чуяли по запаху перемену в распределении власти в городе, как если бы теперь права людей распространялись и на животных, и пахли кровью, густой железистый привкус которой ощущался в их глотках и на их языках, порождая в них жажду свободы.

В одном месте был пустой пыльный овал – там прежде содержались алифоньеры, а теперь осталась лишь табличка с их изображением и несколькими строчками описания, за неимением самих живых существ, их дыхания, их вечно неторопливого жевания и черных глаз, поблескивающих в лунном свете.

Стоя на вершине холма, Натан повернулся и посмотрел вниз, на город.

На складах в Пакгаузах были отведены помещения для хранения зерна и корнеплодов с Северных и Южных Плантаций, а также провизии, импортированной из сельскохозяйственных районов окружающего мира. Промышленность Мордью платила за эти излишества бартерным обменом, а также гарантиями определенных обязательств. Зерно хранилось от посягательств грызунов в огромных элеваторах на высоких опорах, мясо – в холодильных камерах, вино – в подземных погребах. Оголодавшая толпа накинулась на все это. Она была огромной, и когда принялась крушить барьеры, отделявшие ее от продовольственных складов, в воздух поднялись тучи пыли и дыма. Толпа устраивала пожары везде, где только находились горючие материалы. Зерно сыпалось на землю, мясо вытаскивалось на открытый воздух, вино лилось в сухие глотки тех, кто успел убежать от огня. Если время от времени кто-нибудь оказывался погребен под лавиной зерна или вышибленная взрывом дверь попадала по голове стоящему рядом – что ж, зато вместе с тем многие могли утолить жажду и наполнить свои желудки.

Добравшись до свинофабрики, Натан с Дашини обнаружили, что ворота стоят настежь, ящики разломаны в щепки, упаковки с беконом втоптаны в землю. Приземистые строения, где – в отдельных клетках – разводили свиней, наводнили созданные Натаном палтусы; и хотя сперва свиноматки в страхе визжали, а поросята вторили им, обеспокоенные расстройством своих матерей, вскоре их визг стал радостным, и планки загремели под копытцами воссоединяющихся семейств, вновь вкушающих свежий воздух. Да, действительно, несколько животных было взято толпой, убито и изжарено, однако наиболее крупным из них, похоже, революция понравилась не меньше, чем людям: они носились повсюду, налетая на стены, изгороди, выбивая оконные стекла и разрушая все, что могло быть разрушено.

Свиньи способны съесть человеческий труп, если найдут его, так что весьма вероятно, что на каждую съеденную свинью приходился съеденный человек.

Стеклянная дорога взбиралась над высокими склонами Мордью, уходя вдаль и ввысь, но дома, владельцы которых силились продемонстрировать другим степень своего согласия с Господином путем имитации его работы, тянулись к ней множеством этажей, вздымаясь все выше и выше. Они росли вместе со статусом своих хозяев, так что лучшие из них лишь на несколько дюймов не доставали своими шпилями до стеклянного испода.

Натан подошел к двери самого высокого, с зарешеченными окнами и охраной: десять человек в железных доспехах, с пиками в руках – гарантия от гнева подступающей толпы, по меньшей мере в том отношении, чтобы обеспечить неприкосновенность двери, невзирая на охватившую город анархию.

Они скрестили пики, преградив им путь, но Дашини расплавила их при помощи черного огня. Хватаясь за свои забрала, поножи и оплечья, стражники повалились на колени; и когда они превратились в барьер, слабо шевелящийся на каменных плитах, Дашини расчистила путь при помощи магии, аккуратно разложив их по обеим сторонам, где их страдания причиняли меньше неудобства.

Натан не отрывал взгляда от Стеклянной дороги у них над головами – артерии, обслуживающей сердце Господина. Он вошел в дом и начал подниматься по первой лестнице, которую увидел.

Они шли вверх, при помощи Искры и ножа раздвигая в стороны детей и домашних животных, горничных и нянек, охранников, возмущенных тетушек, плачущих бабушек, а под конец – хозяйку и хозяина дома, пока не осталось никого, кто бы преграждал им путь.

Натан взбирался с этажа на этаж; комнаты становились все меньше, спиральные лестницы – все теснее и ýже, пока перед ним не оказалась последняя, приставная, ведущая на крышу.

Внизу все теперь застилал дым, похожий на туман, неторопливо клубящийся над поверхностью моря в холодное безветренное утро при отливе. Что бы ни скрывалось под пеленой, какие бы жестокости ни творили друг с другом подводные твари, ничего из этого не было видно. Что знает человек, стоящий на берегу, о судьбе рыб и крабов, кораллов и черных курильщиков в глубине океанических впадин?

Натан вытянул руки над головой – несмотря на высоту дома, ему едва хватило его роста. Он видел сквозь собственную плоть мерцание магии Господина и знал, что она не представляет для него опасности. Он привстал на цыпочки, словно мальчишка, тянущийся к гнезду с голубыми яйцами, в то время как он видел в жизни только бурые; и когда пальцы прикоснулись к Стеклянной дороге, он разломал ее, приложив не больше усилий, чем тот же мальчик, если он найдет только бурые яйца вместо голубых и, огорченный, сомнет их между пальцами.

Он немедленно уничтожил ее всю.

Не было мелких трещин, разбегающихся и расширяющихся вдоль линий наименьшего сопротивления. Не было секций моста, падающих целиком и разбивающихся под действием гравитации посреди городских кварталов внизу. Дорога рассыпалась на осколки размером с крупинки сахара; от одного его прикосновения вся Стеклянная дорога, от начала и до конца, превратилась в пыль. В одно мгновение она представляла собой самую прочную вещь в мире, в следующее – от нее осталась лишь память. Пыль повисела в воздухе несколько минут, очарованная собственной свободой, колыхаясь в воздушных потоках, порожденных пожаром полыхающего внизу бунта, но затем разошлась по всем направлениям, увлекаемая невидимыми и случайными движениями окружающих ее газов. В конце концов она опустилась на город, припорошив его, словно пудрой. От жара горящих зданий, полыхающей мебели и охваченных пламенем тканей стеклянная пыль расплавилась, а затем вновь застыла на ветру, сделавшись ломкой, словно сахарная корочка, покрывающая запеченное яблоко.

Дашини зааплодировала, и Натан присоединился к ней. Он мог видеть одну свою ладонь сквозь другую и под ними обеими – носки своих ботинок.

Он опустился на колени. Теперь его плоть настолько истончилась, что веки больше не загораживали свет.

– Тебе пора отдохнуть, – сказала ему Дашини.

– Нет, – сказал Натан сам себе. – Еще не пора.

Жаберники Господина могли сообщаться между собой без слов и на огромном расстоянии – Натан много раз это наблюдал, пока жил в Особняке. Им достаточно было вызвать мысленную речь – и все происходило само собой, ибо каждый из них был соединен с другими посредством общего акта их творения. И таким же образом их создатель, Господин, мог в любой момент обратиться к ним, поодиночке и ко всем вместе, поскольку обладал над ними властью, какую имеет создатель над своими творениями. Точно так же обстояло дело с Натаном и созданными им палтусами, и хотя физически он едва мог собрать достаточно сил для внятной речи, в умах своих палтусов он выкрикивал команды, которым они тотчас подчинялись.