Предыдущие трансляции ощущались как удар по голове, но на сей раз сотрясся весь его позвоночник, и волны боли отдались во всех нервах. Как круги, идущие от камня, брошенного в стоячую воду, эти волны быстро стали сходить на нет, но еще оставались, когда он разбирал вещи Беллоуза, выбирая нужное из шкафа, хотя и не особо беспокоясь насчет воротников, манжет и носков – предметов, которые Беллоуз сможет надеть на себя, выйдя из последнего чана.

Из-за ряби он не слишком задумывался о том, что может закрыть эта одежда, и не провел причинно-следственную линию назад к отшелушиванию, а потом и к собственным ошибкам, которые стали причиной ожогов на коже в истории мальчика. Они были удобны в этом смысле, и хотя боль во время его трансляции назад была еще сильнее, а зубы шевелились, грозя выйти из гнезд, пока вибрации на своем пике не затенили место, где должен был образоваться его шишковидный глаз, если бы такой был, это тоже дало логическое обоснование одеванию вслепую, за пределами здравого смысла, что и подвигло его на некоторые действия, которые он теперь и осуществлял.

Он вернулся к мальчику, стал надевать на него трусы и в конечном счете натянул выше бедер. Он надел на него майку, закатал рукава рубашки выше локтей. Любой, кто когда-нибудь растил ребенка или ухаживал за стариком, знает, что дело это непростое, но ему можно обучиться, и хотя Господин не мог вспомнить, чтобы он предоставлял кому-то такие услуги, он решил, что, вероятно, всё же занимался этим, потому что надлежащие приемы дались ему легко, словно он обучился им благодаря долгим и мучительным повторам.

Когда мальчик был одет, он стал, если отбросить неприятные знания, точным образом прежнего Беллоуза. Шапки на нем не было, но в остальном все атрибуты мальчика-слуги, памятные Господину, присутствовали и у этого ребенка, лежащего без сознания, – гордая горбинка носа, глубоко посаженные свинячьи глазки, парадоксальные изгибы суставов, спутанные конечности и вишенка на торте: его умело и точно пошитые одеяния. Что касается одежды, то в этом отношении «кандидат», сей чанный мальчик, был теперь настоящим Беллоузом. Сердце Господина радостно забилось при виде этой картины; разочарования процесса сотворения мальчика были забыты им при виде этого совершенного подобия.

Господин сглотнул и с упреждением двинулся в сторону стола с Целительным Средством. Его тело словно знало о том, что его ум надумает через минуту, а если оно знало, то так тому и быть. Подобие истины. Это свойство было производным того, чем он владел. Даже абсолютное подобие – было производным. Это была априори категорическая истина, а быть производным чего-то не означает быть им.

Но холст!

Холст. Он знал аргументы, знал заклинания, он знал, как убедить себя в том, что холст и есть творец Реальности. Холст-резонанс, холст-конгруэнтность, холст-сборка – всё это были вещи абсолютно истинные и верные, и он это доказывал тысячи раз тысячами разных способов… но применимо ли это к человеку, рожденному под Богом с одной бессмертной душой в одном смертном теле, даже если он делает всё, чтобы увидеть этого Бога мертвым, – трудно разрушить убеждение, что исходный продукт и есть реальный продукт.

Этот Беллоуз никому не был бы нужен, если Беллоуз не был мертв. Только его скорбь утверждала противоположное. Что копия может быть сделана, переведена в холст-состояние, разве это не очень удобная правда, чтобы верить в нее? И в него, в производного Господина, чей оригинал обезглавлен и растворен, слит бесформенный куда-то в ничто, куда уходили трубы?

Его тело оказалось правым. Оно знало, что аргументация такого рода возникнет, и теперь подсказывало ему, как противостоять этому. Себастьян завершил план, предложенный телом, направился к столу, налил и выпил один за другим два бокала Средства. Дуализм разума и тела: это разделение было ложным. Когда разум не в состоянии предоставить определенность, которую требует человек, разум должен позволить телу пополнить недостачу. Да и вообще, что такое одно без другого? Никакое разделение невозможно. Вообразить тело без разума и разум без тела – это же нонсенс!

Он развернулся и снова взял нового Беллоуза, понес его к последнему чану.

И пока он делал это, забыв обо всем на свете, кроме отрицания своей скорби, своей рациональности и тщетности своего второсортного существования, божественное существо, которым стал Сириус – богособака, как его кощунственно представила Ассамблея, – ворвалось в чанную, выбежало в ее середину, принялось кусать и разбрасывать громадные медные сосуды, словно они были шарами для боулинга. Сириус рычал таким глубинным рыком, что всё царство начинало вибрировать, и кусал всё, что попадало ему на глаза и было кусаемо, а поскольку пасть у него стала гигантской, то ее вполне хватило, чтобы перекусить Беллоуза пополам, разорвать его недавно застегнутый пиджачок и жилет, его рубашку, майку, и обрызгать Господина жутким фонтаном крови.

Последняя мысль Джалапуры не была словом, драконы не пользуются словами, а потому не могут и думать ими. Напротив, Дашини была переполнена тенями, и именно благодаря этому она начала понимать, что происходит на уровнях.

Она, Присси и Гэм прибыли на четвертый уровень Золотой Пирамиды Маларкои через Дверь сразу же после захода солнца. Над темным лесом, который растянулся то ли на пять, то ли на десять миль, поднималась луна, а в его середине возвышалась голая верхушка горы. Звезды на небе были смазаны в своих твердынях, они лениво подмигивали, словно утратив волю светить постоянно.

От Двери вниз вела тропинка, уходившая в деревья, и Дашини, не теряя времени, двинулась по ней.

– Игрейни! – позвала она. – Горлоис! – Когда ответа не последовало, она побежала дальше, снова выкрикивая эти слова.

Ответа опять не последовало, никакого звука. Присси и Гэм не понимали, что она говорит, но Дашини не дала им времени на вопросы.

– Идем, – сказала она. – Мы должны как можно скорее убраться отсюда.

Присси поскакала за ней. Следом засеменил Гэм.

– А что будет, если мы не уберемся?

Дашини не стала поворачиваться к нему.

– Тени, – сказала она.

Тропинка вела прямо в лес – покрытая зеленой травой, пружинистая и пахнущая смолой – а потом, несколько минут спустя, среди деревьев появилась деревенька с ветхими домишками. Это были скособоченные и простые укрытия, сделанные из веток и листьев, подобранных в лесу. В середине находилась яма для костра, обложенная камнями. Из ямы шел никем не регулируемый спокойный дымок, нагревал металлическую кастрюлю, подвешенную на треноге.

Луна сквозь ветви отбрасывала тени в почти полную темноту. Они странно покачивались, движения их были вызваны не одним только ветром, и ничего поблизости не было, что вызывало бы такое явление. Дашини прикусила губу и задержала дыхание в ожидании определенности.

Ее ожидание вскоре подтвердилось.

– Собирайте дерево, подбрасывайте в костер, – сказала она. – Нужно добавить огонька.

Гэм и Присси проигнорировали ее. Они трое не ели ничего, кроме кактуса и сырых корнеплодов, а потому кастрюля притягивала этих двоих, как магнит. Из кастрюли торчал черпак, а в ней булькал густой бульон с нарезанным мясом. Они один за другим вычерпывали еду из кастрюли, жевали, пили, отирали щеки.

– А ты что – ничего не будешь? – спросила Присси у Дашини между двумя глотками.

Дашини принесла из теней ветки и веточки, бросила их в костер. Пламя вспыхнуло, осветив полянку, отняла некоторое пространство у темноты.

Гэм налил из черпака немного бульона в резную каменную чашу и протянул Дашини.

– Что с ней не так? – спросил он.

Сначала она не поняла его слов, но потом показала на поселение, в которое они зашли.

– Это деревня друидов, – ответила Дашини, пальцами достав кусок мяса из бульона, она заставила себя съесть его.

– Пустая. Где все друиды? – спросила Присси, подходя к одному из укрытий.