Какой восторг может вызывать смерть в отсутствии? Как можно этим ублажить свою гордыню? Что должна сделать птица-феникс, когда не может ни съесть плоть демона, ни обнажить эту плоть для своих братьев? Делать фениксу нечего, разве что скорбеть, и он делает это, возвращаясь к месту своего рождения, он рыдает над прахом, надеется на смерть, страшась стыда возвращения в новорожденную стаю, которая встретит его издевками.

В своих снах наяву он видит то яйцо, сворачивается назад в него, возвращается в состояние той холодной жидкости, из которой он и возник, и я чувствую, как его скорбь растворяет меня внутри. От него не остается ничего, кроме полета вслепую, контуры этого полета проявляются на невидимых кривых чувств, которыми я не владею, и зрение возвращается в мои глаза, звук возвращается в мои уши, сера горит в глубине моей глотки. Он там, но теперь только в виде близости, как нечто, ощущаемое любовником в темноте, знание, что тут присутствует другой при полном незнании о них самих теперь, когда они разделились.

Потом я под воздействием внешних сил исчезаю с того места, на котором стою лицом к дверям Пирамиды моей Госпожи. Ничто не возвращает меня на прежнее место, Ничто не сбивает меня с ног, Ничто не зарывается комком в пыль, пока это Ничто не становится собором, достаточно высоким, чтобы поглотить Пирамиду и всё, что в ней есть. Звук такой глубокий, что феникс ощущает, как звук гремит его полыми костями, это Ничто иссякает под ударами колокола, с дрожью укатывает по земле. Теперь перед нами стекло, бусина, хрустальный шар, в который помещена наша Пирамида.

Он снова открывает глаза и видит это. Он видит меня, а я вижу его, он отражен в радужном зеркале этого кривого и полнотелого Ничто. Моего феникса, с которым я связан жертвой, моя дочь отдана ему, а я получаю награду в виде этой связи и Ее идеального рая небесного, и он связан со мной, его награда – птичья смерть.

Но его награждение откладывалось мною, нами, мы низменные участники праздника Маларкои, нашими плохо произнесенными заклинаниями.

Он узнаёт меня, нашу связь, мои мысли, и пикирует в своей ярости.

Я чувствую это, его перья трепещут в турбулентном воздухе, вибрируют в тональности колокола, а потом приникают к его телу, восторг идеального контакта перьев с кожей под ними, радость убийцы при виде жертвы. Его сердце празднует мою неподвижность, принимая ее за паралич, за то, что она есть на самом деле, и его возбуждение заставляет его вспыхнуть, каждый дюйм горит, приуроченный точно ко времени, а потому, когда он сталкивается со мной, я взрываюсь до того, как меня успевает раздавить его масса, и мы горим вместе, заклинатель и заклинаемый, оба ставшие жертвой, от нас идет световая рябь, словно кровь по поверхности сферы, звуки нашего разрушения отдаются эхом.

Итак, мы умираем.

И теперь мы стучим в твою Дверь, Госпожа, и умоляем впустить нас в наш рай небесный, где мы оба найдем счастье в твоем присутствии.

Король Теней, когда-то проникший с пятого уровня на шестой, появляется в спальне Дашини.

У нее на прикроватном столике стояла ваза с единственным засохшим одуванчиком. Она давно сорвала этот цветок для своей матери, но поскольку Порция отсутствовала, Дашини сплющила его, положив в книгу, которую читала мать. Когда Порция вернулась и открыла книгу, цветок выпал на пол, и она случайно затолкала его ногой под кровать.

Это не может быть воспринято как свидетельство пренебрежения, это не может быть воспринято как отсутствие необходимых материнских чувств в сердце Порции.

Просто так случилось.

Дашини вошла в комнату матери на следующее утро после ее возвращения и обнаружила, что мать снова убыла куда-то. У Госпожи всегда есть неотложные дела.

Из этого факта невозможно сделать какие-нибудь отрицательные выводы.

Маленькая девочка опустилась на колени и увидела свой одуванчик в пыли под кроватью.

Не вина цветка, если его никто не видит. Это не дает оснований для того, чтобы его смять и выкинуть в мусорное ведро. Цветок всё еще красив, а потому Дашини взяла его, нашла для него вазу, поставила в нее цветок, а вазу – на свой прикроватный столик.

Когда Порция вернулась на сей раз и пришла обнять дочь, она, увидев цветок, сказала:

– Какой красивый цветочек.

Дашини не сказала матери: «Это твой. Я для тебя его сорвала». Потому что за этими словами неизбежно последовали бы объяснения: если одуванчик был подарком, то как он оказался в вазе на столике Дашини. Ей пришлось бы объяснять, как тяжело переносить отсутствие матери, когда хочешь подарить ей цветы, отсутствие матери, когда хочешь подарить ей засушенный цветок, отсутствие матери, которая нашла бы засушенный цветок своей дочери, спрятанный в книге, а не случайно ногой затолкала его под кровать.

Дашини ничего не сказала матери, она только улыбнулась и позволила ей поцеловать ее в лобик, а потом заснула.

Когда Король Теней перебрался из пятого уровня Золотой Пирамиды Маларкои в шестой, то сделал он это благодаря тени того одуванчика. Он ввел малюсенькое изменение в реальности его царства, такое незначительное, что оно действовало практически без энергии Искры. Это позволило ему удлинить тень одуванчика, образующуюся при горении ночной свечи в канделябре в спальне Дашини, и теперь эта тень стала падать на ухо спящей девочки.

Таким образом ему удалось наслать на девочку страшный сон. Госпожа, ее мать – вот только чуть более яркая, чуть более отчетливая, – отвела дремотную Дашини к Господину, она, держа дочку за руку, вела ее под дождем по темным улицам Мордью, по трущобному кварталу к тому месту, где начиналась Стеклянная Дорога. Они вдвоем пошли по стеклу, которое скрежетало у них под ногами. Мать ее твердо держалась на ногах, но Дашини поскользнулась, Дорога требовала, чтобы девочка шла вниз и никогда вверх, и Порции пришлось тащить ее до боли в руке.

Когда они добрались до самого верха, озадаченный Господин подошел к своей двери.

– Почему ты здесь, Порция? – спросил он.

– Этот ребенок будет с тобой, как дочь, – ответила мать Дашини, – драгоценная и достойная любви. Возьми ее, заботься о ней, верни мне ее через семь лет.

Эти слова не убавили удивления Господина. Напротив, к недоумению добавилась суровость, выраженная хмурыми морщинами на лбу. Его губы свернулись внутрь, и Дашини увидела его зубы, его осевшие десны, отчего корни, как корни одуванчика, переплелись в его рту.

Она в ужасе развернулась, но ее мать исчезла, и пока она разглядывала мир в поисках матери, переводя взгляд с места на место этого ужасного и одинокого города, Господин положил руку ей на плечо.

– Внутрь, – сказал он.

На следующее утро Госпожа обнаружила брешь, проделанную Королем Теней в ее царстве, заделала ее заклинанием, но страшный сон никуда не делся, прочно застрял в голове Дашини. Хотя она и не помнила, что видит его, он посещал девочку каждую ночь и, в тайне ее спящего разума, поведывал ей правду о ее жизни, говорил, что она одна в этом мире.

НА БОРТУ КОРАБЛЯ, даже такого хорошо оборудованного, как «Муйрху», очень мало личного пространства. Капитан Пенфенни ударом ноги распахнула дверь в свою жалкую каюту так, что стекло в окне задребезжало, и она в отчаянии готова была кричать от ярости до самого дна ее легких, но ей совершенно негде было это сделать. Если бы она нырнула за пустые ящики, то ее неблагодарная, грубая команда из морских пехотинцев увидела бы перья ее шляпы, торчащие над ящиками и подрагивающие. Шкаф был слишком низок и недостаточно глубок для нее – в нем она не могла встать в полный рост, даже если бы он не был набит покрытыми плесенью униформами. Залезать в пустую бочку было ниже ее достоинства.

Выбора у Пенфенни не оставалось – только держать свою ярость закупоренной.