Беллоуз поджал губы и забрал книгу у собаки.

– Как ты смеешь оспаривать ее действия? Ее знания превосходят твои, и так оно и должно быть. Твое дело исполнять ее желания, а не знать то, что знает она.

Адам провел черту на странице и проследил, куда ведет тропинка, на которую они вышли, он мог еще записать названия мест или высказать предположение относительно места, куда они направляются, но Анаксимандр снова прервал его.

– Собака может задавать вопросы, даже если не рассчитывает получить на них ответы, а разум, задающий вопросы, вовсе не равен разуму, вышедшему из подчинения. И в самом деле, тот, кто знает собственные силы – в моем случае это интеллект и широкий диапазон чувств, – но не интересуется, как их применить наилучшим образом, разве фактически не уклоняется от использования своего служебного долга в полной мере? Ты сам сегодня, Беллоуз, спрашивал у Клариссы…

Беллоуз закрыл Адама и крепко сжал.

– Какие бы ты ни приводил аргументы, не тебе задавать ему вопросы, – сказал он и пошел за своей курткой, чтобы сунуть брата в карман.

– И не тебе его закрывать, не спросив, хочет ли он этого.

Беллоуз, нужно отдать ему должное, мгновенно признал справедливость этого замечания, но когда он снова открыл Адама, его страницы оказались пустыми.

Вытянувшись и положив голову на землю, Анаксимандр ощутил какое-то беспокойство. Он поднялся на ноги, прошелся по кругу в одну сторону, потом в другую, снова лег, вытянулся, но, когда его шея и нижняя часть морды коснулись земли, это чувство вернулось.

Он посмотрел на Клариссу, которая тоже готовилась ко сну. Она собирала свои вещи – то, что она во сне обычно держала в руках – скрученный кусок ткани, сложенный лист бумаги, треснувшую стеклянную бусину, – но поскольку он не хотел ее тревожить, то проигнорировал и чувство, одолевавшее его.

Он чувствовал вероятное присутствие еще одного пса-волшебника где-то глубоко внизу. Это было очень слабое чувство, словно он узнал кого-то, но никак не мог вспомнить, откуда он его знает. Насколько ему было известно, в мире было только два пса-волшебника: он и его приятель Сириус, к тому же он мог и ошибаться, а потому положил голову на лапы – так это чувство ослабло, а потом и вовсе исчезло, позволило ему уснуть.

С извлечением кандидата из четвертого чана Господин опоздал. Он это знал, но опять же, кто знает величину допустимой ошибки в такой работе? Это нигде не было задокументировано, так что величина могла быть какой угодно. Возможно, существовал какой-то минимум для инициации процесса, но максимума его длительности не существовало. Это почти наверняка могло быть правдой. Всё будет в порядке.

На пятом чане были оккультные знаки, имевшие отношение к носу, ощущению запаха, ароматам и женщинам. Господин не дал себе труда посмотреть ни на один из них, потому что знал, где они находятся и какова их функция. Этот чан был наполнен не жидкостью, а газом и имел герметичную крышку. Он снял прищепку для белья с носа кандидата и надел на свой, чтобы исключить проникновение в легкие воздуха, находящегося в чане. Этот воздух благоухал запахом чьей-то самки в период гона, а потому он крепко сжал губы, когда снимал крышку, но даже в такой ситуации он лишь слегка приоткрыл ее, чтобы в зазор смог пролезть голый и скользкий ребенок. Потом он аккуратно вернул крышку на место, а когда обрел уверенность, снял с носа прищепку. Холст остался на месте, а потому он повсюду с помощью пульверизатора разбрызгал концентрат вербены, в конце брызнул немного себе на рукав и поднес его к лицу.

Сможет ли, подумал он, инвалидационный куб ослабить замок на Огниве? Неужели он совершил то самое, что хотел предотвратить? Неужели чрезмерная предосторожность привела его к тому, что он уничтожил плоды своих многолетних трудов?

Почти наверняка нет. Никакой инвалидационный куб не может работать так быстро, к тому же он всего лишь защищает от неавторизованного волшебства. Он изолирует медальон, предотвращает взаимодействия, но он не может отменить волшебство, которое сам же и изолирует. Верно?

Он заскрежетал зубами, поморщился, потом осуществил необходимую трансляцию и вернулся в свой кабинет.

Многократные переходы между царствами есть профессиональный риск манипулятора холста, и Господин привязался к этому риску, как привязывается к бутылке пьяница или к сигарете – курильщик. Но, как и в случае с пьяницей или курильщиком, этот риск оказывал на него некоторое воздействие, невзирая на всю его твердость, и теперь, когда он посмотрел на сейф, он никак не мог вспомнить комбинацию. Хитрый замок действует не так, как кодовые замки: ряд цифр справа и слева не откроет его. Тут требуется память и ловкость рук, но либо одно, либо другое – а возможно и то и другое – подвели сегодня Господина, у которого от множества трансляций ум зашел за разум. У него перед глазами проплывали мистические полости, а замок щелкнул и открылся только с пятой попытки.

Он открыл инвалидационный куб и увидел в нем медальон, совершенно не затронутый искажениями, как и должно было быть.

Вот только…

Себастьян подошел к своему столу, поставил в удобное место лампу. Она была устроена таким образом, что ряд пружин, соединений и петель обеспечивал возможность подсветки под любым углом, но вместо этого он крутил медальон в пальцах, поворачивал туда-сюда, чтобы разглядеть со всех сторон. Когда оказалось, что этого недостаточно, чтобы подтвердить или опровергнуть его подозрения, он взял увеличительное стекло из вазы, в которую ранее положил его вместо более обычных цветов или набора ароматизированных палочек. Он направил на стекло интегральный поток, чтобы в несколько раз усилить увеличение, после этого осмотрел медальон еще раз.

Время шло, он рассматривал медальон.

Люди возраста Господина, склонные к такому же, как у него, естественному и бесстыдному эгоизму, будут получать все проклятия и ругательства, которыми местное население готово его осыпать. И те бранные слова, что помнил Себастьян на всех известных ему языках, на которых он еще мог говорить, он неожиданно начал произносить вполголоса, сопровождая каждое слово ударом кулака по зеленой коже письменного стола.

На медальоне виднелось множество крохотных трещин.

Эти трещины были почти невидимы, но тем не менее они были здесь, бесконечные в своей миниатюрности. Для человека, незнакомого с волшебством, это вообще не было бы никакой проблемой. И что плохого может быть явлено через такие малые трещины? Может из них появиться маленькая мышь или крыса? Нет, конечно! Может в них просочиться немного воды и повредить содержимое медальона? Нет! Поверхностное натяжение жидкости не позволит действовать в таком масштабе. Простому человеку тут не о чем было беспокоиться – уж слишком незначительными были изъяны.

Но Себастьян знал о волшебстве всё. Он знал о сущностях столь малых, что они наличествовали только как концепция их самих без каких-либо физических размеров. Более того, он знал, что Натан есть одна из этих сущностей, обитающих – если это слово не слишком «жизнеутверждающее» – в нематериальном царстве концепций. Натан определенно принадлежал к той разновидности сущностей, которая могла проникать в обе стороны сквозь такие вот трещинки.

Еще больше беспокоил его тот факт, что подобные трещины не образуются сами по себе – их делают. А если так, то кто их делает?

Факт наличия трещин, факт движения медальона, факт главенствующего местоположения Огнива в его защитных мерах против надвигающегося Крестового Похода – эти факты и куча всяких других, взаимосвязанных с первыми, означали, что ни о каких случайных совпадениях здесь не может быть и речи.

И что же тогда делать?

Он вытянул губу, принялся оглядывать заполненные полки – на них лежали в беспорядке всевозможные инструменты, пергаменты, орнаменты и волшебные артефакты прошлых веков; время от времени он приостанавливал это занятие, чтобы протереть глаза и угомонить желудок глотком бренди.