У одного из младенцев было змеиное тело. У другого – коровья голова.

– Я хорошо подготовилась, потратила не один век, субъективно говоря, чтобы не совершить ни одной ошибки. Их тысяча миллионов. Крохотные огоньки, которые соединятся в один огромный костер. Я думаю, что с таким костром я смогу вытащить тебя и взломать медальон изнутри, что в противном случае было бы невозможно.

У младенца рядом с тем, что со змеиным телом, было сморщенное, изборожденное морщинами бульдожье лицо. В трущобах была девочка с собачьим лицом, подумал Натан, но скорее у той было не лицо, а морда – удлиненная, начиненная неровными зубами. Здесь он видел что-то иное – носа почти не было, а его отсутствие, казалось, втягивало остальные части внутрь для заполнения пустоты. У младенца была красная кожа, почти багряная, почти пятнистая, почти голубая, и вся кожа была покрыта плотным слоем белой слизи. Пуповина у него еще оставалась необрезанной, ее кончик был подпален.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, сколько энергии Искры требуется, что добыть из холста паттерн, на который другой манипулятор уже предъявил претензии? Ты понимаешь, сколько энергии Искры потребуется, чтобы вскрыть медальон изнутри?

Натан не отдавал себе отчета, но он знал, что это некая кратная величина того количества Искры, что содержится во второрожденных, того количества Искры, которое может быть добыто.

– Вам нужно, чтобы я сказал «да», – проговорил Натан. – Вам нужно мое благословение?

Она, казалось, не ответила ему.

– Изготовить кого-то из его нематериальной концепции и перенести в новое царство не составляет труда. Нематериальное царство находится там же, где родятся промежуточные царства. Я могу перенести тебя в одно из них, что касается перемещения из одного в другое, то я это уже делала, показала тебе мир. Это легко – я делаю это прямо сейчас. Но вырвать тебя из рук Господина? Оторвать от холста, восстановить по новой, реализовать тебя в материальном царстве? Твой отец считал, что это по плечу только Богу. – Ее щека дернулась, и она моргнула. Потом еще раз щека, еще раз глаз, и она потерла щеки обеими руками. – Ты меня понимаешь, Натан?

Он понимал. Он понимал, что, если он согласится, то она сможет вернуть его в мир, наплевав на Господина, наплевав на всё.

– А что, если я не хочу?

Она расслабилась, услышав его вопрос, словно его нежелание принесло ей облегчение, словно такой его ответ решал всё.

– У меня нет возможности заставить тебя, – сказала она. – Объем потребной энергии увеличился бы многократно, если бы ты отказался. Столько Искры нет во всех людях всех царств. – Она отвернулась, и Натан не знал, заглядывает ли она сейчас в души всех и каждого из этих детей.

У него в голове были другие мысли, он вернулся в трущобы, когда впустил в тело отца серебряную рыбку, чтобы вылечить его от легочного червя. Он наплодил их, этих червей, собственной Искрой, заклятием вызвал их из Живой Грязи. Вот что он видел в нематериальном царстве. Заражение отца легочным червем было физическим выражением его ненависти к слабости отца, скрываемой под отцовской отчаянной и жалкой покорностью.

Натан попытался тогда исправить всё, но ему не хватило ни умения, ни энергии. Он проиграл сражение, и его отец умер.

У него не было силы, чтобы вернуть отца к жизни. Он не знал, как вернуть его.

Но теперь он понял.

Порция показала ему.

– Начинайте, – сказал Натан.

Не медля ни мгновения, не спрашивая его, уверен ли он, она хлопнула в ладоши, и все младенцы, как один, проснулись, заплакали, залопотали, заголосили, как могут только новорожденные – с устрашающей и ужасающей требовательностью.

– Они должны бодрствовать, – сказала она.

Натан закрыл глаза и уши, защищаясь от этого гама.

– Начинайте уже! – вскрикнул он.

Госпожа Маларкои вздохнула, но прежде чем он успел передумать, она снова хлопнула в ладоши.

Все младенцы до последнего смолкли, и только по всему царству прошло эхо их голосов.

ЧТО ТАКОЕ СМЕРТЬ собаки в ходе вещей? В мире, где люди в муках проживают свою жизнь, где они меньше, чем предметы, где они становятся бременем, когда от них нет пользы, так почему кто-то должен лить слезы о судьбе собаки?

Не морочьте себе голову – никто не льет слезы по собаке.

Никто не знает, какая прорва собак умирает каждый день. Они умирают в этот вот момент, умирают тысячами, игнорируемые всеми, неоплаканные: собаки голодают, собаки тонут, собак бьют, собак усыпляют.

Вы не оплакиваете даже умирающих представителей своего, человеческого, рода, которые умирают таким же образом – младенцы голодают, дети тонут, взрослых избивают, стариков подвергают эвтаназии – было бы неприлично оплакивать умершего Сириуса, поскольку вы и о людях не горюете.

Но бедняга Сириус не заслужил смерти. Он не делал ничего плохо, только честно выполнял свой служебный долг. Он смотрел на мир чистыми глазами, часто дышал, размахивал хвостом, его намерения были честны, он ждал только одного – любви, а получал насилие.

Представьте ребенка, которые бежит к вам, он распахнул ручонки, он улыбается. Он смеется от счастья при виде вас. Он вас любит, и вот подбегает к вам в восторге. Он в шаге от вас, он чуть подпрыгивает, чтобы вам удобнее было подхватить его, прижать к груди, закрутиться с ним на одном месте, чтобы он в радости откинул назад голову.

Но вы не берете его на руки, вместо этого вы ударяете его по лицу. Отвешиваете пощечину. И на лице ребенка, который еще даже не почувствовал боли, уже нарисована короткая и всеобъемлющая неспособность понять, что же случилось. Он не может поверить, что вы это сделали. И он разражается плачем.

Вы тогда ударили его в первый раз.

Потом как-то раз вы подняли его на руки, убедили, что он вас неправильно понял, сказали ему, что это произошло случайно, и отправили играть. Он идет неуверенно и медленно, возвращается в мир, который знал раньше, мир безопасности и радости, в которых он жил, пока вы не ударили его.

В конечном счете он забывает о той пощечине. Прошел, может быть, год, и потому, когда он в один из дней приходит к вам, он смеется, руки у него раскинуты, он никак не ждет, что вы сделаете это снова.

Теперь вы делаете это жестче, ударяете его в живот, но прежде чем он успевает надлежащим образом оценить случившееся, вы поднимаете его на руки и прижимаете к груди – именно этого он и хотел. Вы крепко прижимаете его к себе и крутитесь с ним на месте, и вы смеетесь, как должен был бы смеяться он, а когда вы наконец опускаете его на землю, вы с любовью треплете его по голове и отсылаете к его игрушкам.

Ему больно, но он не связывает это с вашим поведением. Он еще совсем маленький, он не понимает глубины вашей жестокости.

Даже вы этого не понимаете.

Когда вы видите его в следующий раз, вы любящий отец. Вы такой дни, недели, месяцы, значит, удар в живот не должен был случиться. Это нечто такое, что не может случаться, когда вы такой любящий отец.

Вот где он. Стоит к вам спиной. Он радуется чему-то такому, что никак не связано с вами… может быть, он смотрит, как играет его щенок. Вы подходите к нему и сильно пинаете под зад, отчего он падает на живот, раскинув руки. Прежде чем он успевает повернуться, чтобы увидеть, что случилось, вы уходите. Ему, наверное, четыре или пять.

Когда вы продолжаете так вести себя с ним, он превращается в грустного ребенка, он обнаруживает, что любить мир трудно. Да и с чего ему любить этот мир, если в нем есть такие ужасные стороны? Насилие, которое невозможно предсказать, которое ничем невозможно искупить, разъедает душу.

Он становится несчастным взрослым, окружающие считают его трудным человеком, но поскольку человек есть такая сущность, которая умеет приспосабливаться к окружающей среде, он находит способы уживаться с миром, пусть и безрадостно.

А теперь представьте щенка, воспитанного подобным образом. Он сильный, живой, крупный для своего возраста, и потому собаковод сажает его на одну сторону вольера, в котором появился на свет его помет. Одного за другим обследуют его сестер и братьев. Этот дохляк, и ему вмиг откручивают голову и кладут рядом с нашим щенком. Следующая – сучка, и ее оставляют для другого вольера. Этот щенок силен, но пока еще не так, как наш, а потому и этому откручивают голову, его завывания смолкают. Трех, четырех щенков его помета кладут рядом с ним. Он обнюхивает их, не понимая, куда исчезла их игривость, ждет, когда помощник собаковода унесет его братьев, чтобы перемолоть их на корм.