Уже подходя к кровати и не желая ничего, кроме как немедленно погрузиться в сон, он вдруг заметил зеркало, которое повесил утром старик Комендант. Что там говорил Господин – в нем можно увидеть своих друзей? Никакой спешки не было, но Натан взобрался на кровать, вытащил медальон так, чтобы тот висел поверх сорочки, а не внутри, и поглядел в зеркало.

Сперва он увидел самого себя: чище и опрятнее, чем предполагал, но это был несомненно он. Затем его облик постепенно растаял, и внутри рамы стали возникать другие образы – застывшие картины, наподобие тех связок кроликов и портретов, что висели в коридоре. Они являлись одна за другой, достаточно медленно, чтобы можно было рассмотреть каждую деталь, но сменяя друг друга с такой частотой, что возникало ощущение движения.

Перед ним появилась Присси. Они с Гэмом что-то искали в канализации. Лицо Присси крупным планом: глаза – печальные. Ее ноги – по колени в нечистотах, платье волочится следом; грязь пачкает платье, но Присси не замечает. Потом Гэм, склонившийся над чем-то, что застряло в желобе. Снова лицо Присси: ладони прикрывают рот. Поверх Гэмова плеча – труп, распухший и синий, затем череп с обгрызенным до кости лицом.

Натан отвернулся, взялся за медальон. Но не залез под одеяло, а снова повернулся к зеркалу.

Он увидел свою мать – она была одна, сидела, глядя в огонь. Затем пошли образы ее мыслей – о Натане, о его отце; затем снова появилась она, глядящая через плечо; затем спина мужчины, рука в кармане, монета.

Натан обнаружил, что изо всех сил стискивает медальон.

В дверь постучали. Натан спрыгнул с постели, оторвав взгляд от зеркала с таким ощущением, будто занимался чем-то запретным. Дверь приоткрылась, и в щелку проник нос Беллоуза.

– Возможно, теплое молоко поможет вам уснуть, мастер Натан?

Беллоуз втиснулся в комнату вслед за своими словами. В руках у него был поднос с дымящейся кружкой посередине.

Натан кивнул, вновь забрался на кровать и натянул на себя одеяло. Беллоуз поставил поднос на столик возле кровати.

– Благодарю вас, мистер Беллоуз, – сказал Натан.

– Пожалуйста, – отозвался тот. – Беллоуз всегда рад помочь. Сладких сновидений.

На протяжении следующих дней Беллоуз устраивал Натану подробные экскурсии по всем книгам в библиотеке, каждый раз обходя раздел магии, но никогда не игнорируя его, используя его очарование, чтобы оттенить сухость других предметов. Одна книга в особенности притягивала взгляд Натана: она была бутылочно-зеленого цвета и воздух над ней словно бы струился.

Беллоуз никогда не читал ему книги из этого раздела. Он брал с полки том за томом, открывал их на задней странице, выбирал из приведенного там списка нужную тему, затем пролистывал книгу к началу. Он читал о движении воды вокруг мира и о том, как солнце заставляет падать дождь. Он читал о первых людях (людях древности, которые отравили землю) и о том, как Бог вернулся, чтобы их наказать. Он читал о крошечных сферах, из которых состоит все в мире, и о том, как эти сферы можно побудить сочетаться друг с другом и таким образом создавать новые вещи. Когда слов оказывалось недостаточно, он наклонялся к Натану и показывал ему цепочки цифр и диаграммы, поясняющие формы объектов и их движения.

Натан слушал его без выражения, поигрывая медальоном и безучастно глядя на то, что ему показывали. Он поддергивал рукава рубашки и покусывал губы, пока Беллоуз возбужденно разглагольствовал о том или ином предмете и воздевал руки, изображая состояние восторга, какого предположительно должен был достигать любой интеллигентный человек при одном созерцании всех чудес, содержавшихся в этих трактатах. Почтительно понизив голос, он раскрывал перед Натаном знания настолько могущественные, что, по его словам, некогда они были доступны лишь королям и священнослужителям. Натан все слышал и кое-что даже понимал, но по большей части речи Беллоуза были для него все равно что грохот волн, бьющихся в Морскую стену, – бессмысленный шелест и только, какая бы сила за ним ни стояла.

Это не проходило незамеченным для Беллоуза. Если Натан до крови прикусывал губу или принимался хрустеть костяшками пальцев, когда перед ним раскрывались предметы, очевидно, имевшие большое значение, но смысла которых он не улавливал, Беллоуз обращался к более легким темам, принимаясь рассказывать об одежде и обычаях людей, живших давным-давно и поступавших не так, как принято теперь, или о различных чудесах прошлого, ныне обратившихся в пыль, и о глупости их создателей, веривших, что нечто незыблемое может быть создано на столь зыбком основании, как их собственные намерения и усилия.

Однако по прошествии недели, когда на библиотечных столах скопились стопки наполовину прочитанных книг, просветительский пыл Беллоуза несколько поостыл, и он начал уделять все больше и больше времени проверке Натановых знаний. Он задавал ему вопрос за вопросом, и раз заразом тон его голоса сперва выдавал изумление от невежества мальчика, а затем становился делано нейтральным. Беллоуз приходил за ним все позже, чтобы Натан мог подольше понежиться в кровати и подольше оставаться в детской или в саду. Здесь Натану было и веселее, и интереснее – всегда находилось что-то, на что он прежде не обращал внимания, или какое-нибудь новое применение для уже знакомой вещи.

По вечерам Натан возвращался в свою комнату и принимал ванну. Первые несколько дней он наносил мазь, но очень скоро ему стало лучше, и он перестал это делать. В любом случае после ванны он вытирался, надевал ночную сорочку и принимался смотреть в зеркало. Однажды оно показало ему костер, возле которого стояли Присси с Гэмом и еще какие-то люди, которых он не узнал. Наверху кучи лежали два тела, завернутые в длинные полосы ткани; их лизали языки пламени. Присси взяла перо огненной птицы и бросила в огонь. Падающее перо… Красная вспышка… Белый дым, стелющийся по ветру…

В другой вечер он увидел Гэма и Присси в штаб-квартире клуба. На столе – нетронутая пища, неоткупоренные бутылки. Присси, поворачивающаяся, чтобы уйти… Сириус, нетерпеливо кружащий по комнате… Вот он завыл, потом лег на пол и накрыл голову лапами…

В последний раз Натану показали «Афанасийский Храм». Раннее утро; в занавешенном окне отражаются рассветные лучи. Вот занавеска отдернулась… Присси, с вычерненными глазами, плачущая… В другом окне – в клетке – незнакомая девочка в голубом платье, с перьями в волосах. «Я здесь, – кажется, говорила она. – Я здесь…»

На следующий день старик Комендант – Натан уже знал, что это он, – пришел и унес зеркало.

После этого у Натана не осталось ничего, кроме уроков и трапез, а также – все в большем количестве – игр.

Как-то утром, когда Натан в сотый раз пытался угадать, какую именно пьесу должен разыгрывать кукольный театр (фигурки и декорации выглядели недоделанными, серыми и аморфными), Беллоуз прервал его занятия раньше обычного, позвав из коридора. Натан подошел к двери, не ожидая ничего особенного, кроме, может быть, более раннего возобновления уроков, но Беллоуз, как оказалось, пришел с подарком.

– Итак, молодой человек, – провозгласил он, – Господин предоставил вам все возможности, чтобы учиться, и вы выразили соответствующее желание. Вы показали себя усердным учеником, однако до сих пор так и не поняли того, что Господин пытается вам внушить. Ваша безграмотность, боюсь, выступает в роли болезни, препятствующей вашему развитию. Господин относится к подобным вещам чрезвычайно серьезно, но в данном случае я, охваченный неуместной гордыней, надеялся излечить вас, избавив Господина от необходимости тратить усилия Самому. Тем не менее создается впечатление, что я не могу ничего для вас сделать: моих умений не хватает для выполнения такой задачи. Поэтому – и это было сделано лишь после серьезнейших размышлений – я пришел с этим вопросом к Господину и поделился с ним своими сомнениями. Как и можно было ожидать, Он смог предложить подходящее решение. Он настолько велик и мудр, что проблемы, кажущиеся мне неразрешимыми, требуют от Него лишь минутного внимания. Порой можно подумать, будто поступать верным образом – Его рефлекс, словно Ему необходим лишь должный импульс, чтобы предоставить ответ на все вопросы!