Она отвернулась и еще раз попыталась позволить ее работе спасти ее. Она поставила свою подпись в контракте, обязующем ее уничтожить назначенные цели, а потом оставила Глухого Сэма там, где он сидел, предполагая, что он пойдет за ней, что он в конечном счете и сделал.

Остаток дня они шли за группой впереди, и к закату солнца ощущение ужаса оставило Шарли, и она никак не могла вспомнить, в чем была проблема.

Опустилась ночь, и ощущение Глухого Сэма, что с новой Шарли не всё в порядке, изменилось: недоумение перешло в тревогу, потом в уверенность, а потом сделалось планом. Он всегда был скор, его мысли никогда не нуждались в словесном оформлении, его интуиция говорила ему всё, что ему следовало знать. Для ассасина такая мозговая эффективность была полезным свойством, и когда он увидел луну, которая появилась из-за облака, быстро смещающегося под напором ветра, и осветила горбинку на носу Ширли, а потом ее ушную раковину, он уже знал, что ему придется ее убить.

Мы, вероятно, не ассасины, и мы точно не Глухой Сэм, а потому нам нужно, чтобы нас держали за руки, если мы хотим узнать, как он пришел к такому решению.

Ранее в этот день, когда они пришли на землю этого нового места, он заметил: что-то с ней не так. Он был очень чувствителен к выражениям ее лица, Глухой Сэм, он видел что-то невыразимо прекрасное в их идеальной уверенности, а потом иногда в их душераздирающем отсутствии уверенности, эти две ее стороны, в сочетание которых он и влюбился. Эти выражения появились, когда прибыло существо, выдававшее себя за Шарли, которую он не любил в прошлом. Он понимал это, как понимают менее чувствительные люди, когда видят, что их друг носит фальшивый нос; для него это было очевидно, как будет очевидно и для нас немного позднее. Он понял, что с ней не так, после внимательного за ней наблюдения в течении целого дня: при этом он видел только уверенное выражение на ее лице – хотя и чувствовал: что-то ее беспокоит – и ни разу другого.

Это трудно понять, а потому вообразите себе Шарли, какой она предстала перед ним – с фальшивым носом.

Он пел ей о своей любви всю дорогу до Пещеры Матриархини и решил сказать ей, что знает о ее самозванстве, что они вдвоем должны получить всё наследство Пэджа, а потом им следует оставить Мордью и никогда сюда не возвращаться, а жить той жизнью, которой захочет жить она. Он знал про Ассамблею – ему не приходила в голову ни одна другая организация, которая могла бы использовать Шарли в качестве шпиона, – и ему хотелось сказать ей, что он с радостью к ней присоединится в той жизни, которую она ведет там, если она примет его. Возможно, он перевозбудился, возможно, она была рассеянна, но, казалось, она не поняла его. В конечном счете он перестал пытаться объяснить ей, а сделал то, что делал нередко: подменил коммуникацию действием, повел ее к Матери, чтобы они оба могли покинуть Мордью, а там иметь больше времени для объяснений.

Шарли тогда, казалось, не проявила никакого энтузиазма по этому поводу, но такое часто случается, когда кто-то пытается принудить вас к чему-то, но не объясняет зачем, а потому Глухой Сэм позволил себе стать более напористым, чем мог себе такое позволить в иной ситуации, и в конечном счете они отправились к Матери, которая приняла их обоих и заставила делать то, что нужно ей, как всегда боги и поступают.

В течение всего этого времени она была той Шарли, которую он любил. Он просто чувствовал это, но когда они прибыли на Остров белых холмов, она стала другой.

И всё же желание поверить в этот факт к нему пришло не сразу, потому что он ее любил. Поначалу он убеждал себя, что ошибся, но к полудню обрел абсолютную уверенность. Это была не подменная Шарли, в которую он влюбился, это была настоящая Шарли, к которой он не испытывал никаких чувств.

Почему он решил ее убить? Отчасти потому, что для него она воплощала собой утрату его любви, но главным образом потому, что для человека, который воспринимает убийство как решение своих проблем, этот путь – самый легкий выход из трудных ситуаций.

К тому же была еще проблема с наследством Пэджа, а ее смерть, естественно, увеличивала его долю.

Он наблюдал за ней остаток дня, проникаясь своей уверенностью.

И теперь в лунном свете его рука покоилась на рукоятке его кинжала, и он прикидывал, наступило ли время совершить то, что нужно совершить.

Шарли смотрела с расстояния через раздвижной монокуляр, купленный для нее Глухим Сэмом у его давнего знакомого продавца полезных инструментов. Умный ассасин пользовался такими вещами только по ночам, потому что отблеск солнечных лучей от линзы с головой выдавал тебя осторожной цели. Эта компания не была осторожной, к тому же наступивший вечер принес темноту, а потому она сумела, когда предоставилась такая возможность, сделать тщательный осмотр их стоянки. Они, насколько она могла судить, не были вооружены, если не считать собаку.

Ее наблюдения прервал Глухой Сэм, который сел напротив нее и заслонил вид на стоянку. Она поднялась и попыталась сдвинуть его в сторону, но он ухватил ее запястье и стал артикулировать слова губами.

Он всё время был таким, и это начало действовать ей на нервы.

– Послушай, – сказала она, выдернув руку из его хватки. – У меня нет никаких тайн, чтобы сообщать тебе о них. – Она подкрепляла свою артикуляцию громким голосом. В лунном свете он едва мог видеть движения ее губ, но дело было не в этом – она говорила не только по той причине, что он не мог ее слышать. Она-то не была глухой. – Что ты от меня хочешь?

Глухой Сэм начал сложное предложение, исполненное эмоций, он торопился на свой ставший уже хорошо знакомым ей раздраженный манер, а потому она не поняла, что он хотел донести до нее.

– Забудь об этом! – сказала она, ничуть не огубляя слова, и повернулась к нему спиной.

Он подошел к тому месту, где она встала спиной к нему, и снова принялся артикулировать слова, но они были лишены смысла. «Ты самозванка» – вот что по движениям его губ прочла она, но он не мог задать ей такого вопроса.

– Самозванка ли я? Ты это спрашиваешь?

Глухой… – спустя какое-то время, пока странные эмоции, непонятные Шарли, сменялись на его лице, – …Сэм кивнул.

Она не ответила, она сложила раздвижной монокуляр, взяла руку Глухого Сэма, сунула в нее бронзовую трубку.

Он взял ее, а Шарли стрелой вылетела в темноту.

Убегая, она думала, что, чем скорее закончится эта работа, тем лучше, и что две эти следующие цели непременно получат свое.

Представьте себе холм высотой немногим менее горы, нечто достаточно крутое, чтобы при подъеме быстро утомить ноги, но ни разу не столь крутое, чтобы пользоваться веревками, какими пользуются скалолазы. Для подъема достаточно твердой решимости и хороших ботинок, иногда потребуется карабкаться и подтягиваться, но никогда, даже если ты споткнешься, не возникнет ощущение, что ты можешь сорваться и полететь вниз – туда, откуда ты начал восхождение. Два соединенных массива твердых пород. Путь к вершине длиной в милю, а высота холма достигает, может быть, тысячи футов или чуть больше.

Если вы не можете представить себе холм, не представив его поверхность, тогда вообразите траву и деревья, древние тропинки, протоптанные по удобным маршрутам к вершине, маленькие дома на нижнем уровне, колодцы и источники. Не тратьте на это слишком много сил, поскольку нас интересует как раз внутренняя часть холма, так как он полый, и его название соответствует его содержанию: Полый Холм.

Он стал полым благодаря усилиям божественного покровителя коровьеголовых людей, у которого тоже была коровья голова. Войдя внутрь через ход, проложенный в нижней части холма, оно разрушало породу своими рогами, потом растаптывало своими копытами, потом подбирало руками, смачивало молоком из своего вымени, молоком, которое было прозрачнее воды и до сих пор еще течет из колонок – ими пользуются живущие снаружи люди.