Он вытащил медальон из кармана, оттопыривавшегося так, будто там лежал шар для снукера. Нет, это больше походило на коралл в стекле, используемый, как пресс-папье. Нет, это легче пресс-папье. Медальон был подобен очень прочной, небьющейся стеклянной безделушке. Он поводил ею перед диаграммой.

Нет. Это был провал. Это выглядело как провал и было провалом. Он знал об этом и по этой причине не хотел менять свою книгу. Когда он только закончил ее, медальон был триумфом, но теперь он стал покрытой трещинами и дающей утечки обузой, порожденной непродуманным, топорным, дурацким решением. То же самое и с кандидатом – он был дефективной, непригодной, поврежденной в ходе трансляции пародией на ребенка. Любой Беллоуз, созданный из этого мальчика, будет порченым, любая устойчивость, созданная с помощью этого Огнива, будет обречена на провал.

Сам Господин был провалом. Книга была провалом. Весь его план будет провален. Все усилия уйдут впустую.

Он направился за Целительным Средством и автоматически налил себе бокал, потом другой, а потом беспрецедентный третий – и ни один не разбавлял водой.

С того мгновения, как донышко третьего стакана ударилось об стол, все события происходили, как в тумане, и позднее Господин не мог с уверенностью собрать воедино всё, что случилось.

Поскольку во вторичном царстве, где находилась чанная, не было ни дня, ни ночи, и поскольку графин на столе был настроен на бесконечное пополнение, Господин толком не знал, сколько времени прошло в данной локальной области или сколько целительного средства и добавок он поглотил. Но он точно знал – и это совпадало с тишиной, неподвижными образами, которые появлялись один за другим вместо его воспоминаний, – что кандидат прошел по всем чанам, а рукопись во многих местах была отредактирована. В любом случае это было очевидным, поскольку мальчик находился в чане номер восемнадцать – его оккультные знаки светились, – а страницы рукописи были разбросаны по всем наличествующим предметам мебели, некоторые лежали стопками, другие – по одной.

Ему как-то раз сказали, что слова приходят к писателям каким-то способом, который автор не может объяснить, и теперь он мог подтвердить эту мысль, потому что, взяв первую попавшуюся ему страницу, он обнаружил на ней длинный список брюзгливых персонажей, риторически очень убедительный манифест – он узнал его по собственному почерку и по собственным мыслям, вот только выражены они были таким образом, что приобретали местами драматизированный, а местами изворотливый и извиняющийся тон. Кроме того, идеи были настолько знакомы ему, что он понятия не имел, зачем им требуется повторение, в особенности в такой высокопарной, а потом депрессивной манере, в какой написана эта страница.

То же самое можно было сказать и о следующей странице, и еще раз – о следующей, и он, бросив взгляд на чан номер восемнадцать, вернулся к своему столу и обнаружил, что диаграмма, которая ввела его в подавленное состояние, теперь имела кучу логических параллелей, обозначенных к тому же карандашами разных цветов.

Себастьян вздохнул, повернулся спиной к «Пирокластическому призраку» и побрел по скрипучим доскам к приставной лестнице. Делал он это медленно, а когда взялся руками за среднюю ступеньку, то не стал сразу же подниматься, чтобы узнать, на каком этапе его оставленное без присмотра изделие оставило его. Повсюду валялись исписанные страницы рукописи – зрелище не самое приятное для автора, но Господин был не настолько жестокосердечен, чтобы при виде мальчика, пребывавшего в подобном состоянии, не признать, что это явно хуже. И процесс настолько близок к концу, что Беллоуз-подобие кандидата уже должно было ярко проявляться.

Он простоял так довольно долго, сосредотачиваясь на собственном дыхании, укрепляя собственное самообладание, и хотя отчасти его состояние объяснялось тем, что его голова и желудок подняли восстание после столь беспардонного к ним отношения, причина состояла еще и в том, что, как ему казалось, он не выдержит созерцание того непотребства, в которое он превратил нового Беллоуза. Его воспоминания о прежнем парне были ясными, и цельными, и незамутненными, и он хотел их сохранить именно в таком виде.

Его вымотала его собственная тактика откладывания неприятных дел на потом, и он собирался уже принудить себя к какому-либо действию, как вспомнил кое-что. Он вспомнил о своем возвращении в Особняк – настоящий, который он перенес из материального царства в промежуточное вестибюльное. Он уже не мог вспомнить, почему сделал это – его понес ураган активности, насущных нужд, тошнотворного чувства самоуничижения, – но он хорошо помнил, что спал там. «Спал» – неправильное слово, он вошел в какую-то кому, подобную тем, в какие входят иногда переборщившие с Целительным Средством, когда тело в целях защиты цепенеет, и хотя разум всё еще участвует в гонке, конечности могут только одно: доставить их обладателя до ближайшего места, где можно лечь. Так он и лежал, и потел; бог знает сколько времени.

И теперь, когда он подумал о состоянии комы, то вспомнил, как выходил из нее, транслируя себя назад в эту чанную. Беспокоило его, кроме странного ощущения, что это случилось с кем-то другим – с его подобием, бесконечно ничтожнее, чем сам он, – то, что он помнил собственное удивление.

Да, это помнилось совершенно ясно. Он удивился, увидев, что рукопись разбросана по комнате. Он удивился тому, что кандидат находится в восемнадцатом чане. Он удивился, а после пришел к выводу, который заставил его вернуться к столу, поднять графин Целительного Средства и выпить из горлышка, как забулдыга пьет эль. Это и последующее допивание всех оставшихся капель стало причиной остального потерянного времени.

А теперь он вспомнил, к какому выводу пришел.

Он сделал первый шаг по приставной лестнице, и вывод принял более окончательные формы, необходимый контекст зависел от его, контекста, прояснения, от последствий. Второй, третий и четвертый шаги прояснили всё, и он быстро сделал еще несколько шагов, необходимых для того, чтобы он мог заглянуть в чан, все ощущения болезненного изнеможения внезапно оставили его. Он заглянул внутрь на самое короткое из всех возможных мгновение, а потом, увидев то, что он и предполагал: себя, сидящего на корточках внутри чана с пистолетом в руке и смотрящего вверх. Пуля попала ему в лицо – пуля из его же собственного пистолета, нечто такое, что начисто снесло ему голову по самую шею и мгновенно убило его.

Когда Гэм Хэллидей просыпался в трущобах – это было до Натана, даже до Присси, когда он еще был слишком мал, чтобы иметь друзей – во рту у него иногда обнаруживались какие-то ужасы. Палтусы запрыгивали на его напольный матрас прямо из Живой Грязи. Им нужно было то, что находилось в его голове, или в горле, или в носу.

Гэм мог открыть глаза утром и найти чье-нибудь тело у себя между губ, наполовину у себя во рту – орудует позвоночником, когтями или щупальцами. Или под языком, или между деснами и щекой. Ему требовалось несколько мгновений, чтобы понять, что происходит, потом проплеваться, или прокашляться, или перекусить то, что нарушило его сон – то, что погрузило его в панику.

По этим причинам у него осталось так мало природных зубов.

Он признавался, что часть зубов была у него выбита в драке, некоторые ему удалили его сестры, чтобы прекратились его ночные стенания от зубной боли, но остальные были сгрызены до корней палтусами, или растворены выделениями палтусовых желез, или поломаны о кости палтусов, если Гэм их пережевывал. Пара расшатанных молочных зубов была украдена каким-то слепым идиотом, который загорелся совершенно иррациональным желанием завладеть ими и имел достаточно сил вытащить их из десен, пока Гэм спал.

Трущобные ребята знают, что если зуб вытащен из десны, то восстановить его уже нельзя, поэтому он не тратил себя на мысли о них… разве что во сне, поскольку сны дело бесплатное. В них он носился на всех четырех, плескался в Грязи, хлопал по ползущим тварям кулаками, в их размолотых животах находил свои зубы, засовывал их назад.