Это ему и снилось сейчас – как он тянется к раздавленному палтусу и вынимает из него свой чистый коренной зуб. Он взял его в руку, протер и засунул в ямку в десне.

Он резко открыл глаза и скрежетал зубами – новенькие, которые выросли, когда Натан сделал их точно соразмерными, чтобы вернуть на место в челюсти, – и ощущение у него было такое, будто сбылась мечта.

Эти новые зубы были сильными, они не болели и не шатались, и их не перекашивало в сторону, когда он кусал что-то твердое, и, хотя говорят, что люди быстро забывают боль, когда она проходит, Гэм свою не забывал. Он должен был бы испытывать благодарность этим утром за ее отсутствие.

Но никакой благодарности он не испытывал.

Он бы вернул себе свой прежний беззубый рот, если бы мог.

То же самое и с его глазом. Пэдж проколол ему глаз вскоре после того, как Гэм начал работать на него, вытащил из глазницы и отрезал от нерва, чтобы преподать ему урок. После этого глаз болел много лет, как болели и его зубы, временами глаз болел очень сильно, несмотря на то, что его не было. Теперь Гэм жалел о его замене, хотя новый глаз дал ему новое ви́дение мира – лучезарное, в разных цветах, но его разум отказывался это понимать. Новый глаз вступал в противоречие с природным глазом Гэма, он не дал Гэму двойного видения, новый глаз не видел вещи яснее старого, просто он показывал ему более сложный мир, чем другой – более плоский, более мягкий, более слабый глаз.

Ему бы испытывать благодарность за этот новый способ видения, но, если бы ему хватило мужества, он бы вырезал у себя этот новый глаз.

Он, однако, огляделся, посмотрел своими разными глазами, проскрежетал своими идеальными зубами, и его разум принял день, каким тот был: новым и чистым. Это противоречило тому, что он чувствовал нутром, так что он закрыл ладонью новый глаз и посмотрел на мир более мрачным, серым глазом, который всё видел печальным и изношенным.

Когда он моргнул старым глазом и обнаружил, что оба они закрыты, то увидел падающих Двух Джо и заставил себя смотреть, как они упадут на конек крыши внизу и сломают себе спины.

– Всё в порядке? – спросила Присси из внешнего мира. – Что-то не так?

Гэм открыл оба глаза и увидел перед собой своего друга – девочку, какой она была: порванная одежда, в карманах ни гроша и готовность делать то, что нужно делать, – и еще одну девочку, такую же прагматичную, но в вещах другого, более высокого, мира, по внешнему виду она была такая же, но он в ее присутствии чувствовал себя не в своей тарелке, словно он должен стать ей ровней, стать лучше, чем раньше. Перевоплощенным.

Только никаким перевоплощенным он не был.

Он закрыл новый глаз и снова увидел ее: Присси, какой она была прежде, теперь стояла, уперев руки в боки, хмурилась так же недовольно, как он, такая же порченая, вот только теперь он знал, что она лучше его, и ему придется и дальше обманывать себя, чтобы видеть ее такой, как прежде.

– Ты глухой? – сказала она. – Я спросила: «Что-то случилось?»

– Нет, – ответил Гэм. – Кроме очевидного. – Он опустился на колени, взял свое пальто, обувь и вышел.

Присси последовала за ним и, когда догнала его, положила руку ему на плечо. Хорошая мать, тетушка, сестра, подруга придумали этот жест – в большей или меньшей степени он означает «ты мне небезразличен», и если кто-то чувствует, что он это заслужил – быть небезразличным для кого-то, чувствует чью-то руку у себя на плече, – если он скрывал свои чувства, то может в этот момент сломаться и расплакаться. Он повернется, и его заключат в объятия, предвестником которых была рука на его плече, он разрыдается в этих объятиях, и оба в конечном счете изгонят из своих сердец горечь, которую долго носили там, передадут ее в собственность кому-то другому, кто вызывает у них симпатию.

А когда кто-то, кто не чувствует, что заслуживает небезразличия к себе – кто-то, кто всех ненавидит, – почувствует руку на своем плече, то он просто сбросит ее. Такой человек не хочет открываться, потому что чувствует: внутри у него нечто ужасное. Он не хочет терять самообладания, поскольку его защита не от него самого, а от других, эта защита оберегает тех, кого он любит, от зла, что внутри.

Гэм отвел руку Присси и пошел, не оглядываясь, туда, где стояла Дашини, прежняя Перьеголовая, объект его презрения и сомнений. Но теперь, посмотрев на нее, он увидел что-то еще, что-то чудесное и подающее надежду – отрицание всех его отрицаний, девочку, которая верит в волшебство, верит в свою мать, верит верой, которая истощилась в мире. Она творила чудеса, возвращала к жизни мертвых.

Пэдж обещал, что Натан будет делать это, но он лгал. А Дашини превратила его ложь в правду – она взяла ассасинов Пэджа и сделала из них жизнь, спасла своим волшебством Присси. Гэм внутри был тьмой, а потому обратил свои глаза – оба своих глаза – на Дашини, которая была свет.

Она смотрела куда-то вдаль, но хотя ее глаза были сосредоточены на мире, ее разум витал где-то в других местах.

Куда делась ее мать? Аринн и Соракс уже должны были передать послание, а она должна была ждать их. По меньшей мере мать должна была прислать кого-нибудь, сделать что-нибудь. Не умирала ли она сейчас? Не умерла ли уже?

Или ее отсутствие объяснялось чем-то другим?

Всё разваливалось на части. Присси была права. Secundus est Pretium Caeli, вот какую цену нужно было заплатить, но только здесь был совсем не рай.

Что-то сломалось, божественные покровители первых уровней исчезли, а ее мать никак в это не вмешалась. Почему?

Присси, которая явно умерла в первом уровне пирамиды Госпожи, удушенная телами коровьеголовых. Каким образом она теперь оказалась здесь?

Всё было непонятным, запутанным. Она вспомнила свои дни в Особняке, мечты о доме, которым она никогда не могла противиться.

Они были другими.

Дашини провела пальцами туда-сюда по коже предплечий.

Появились Присси и Гэм.

– Два уровня вниз, – сказал Гэм. Он как-то странно смотрел на Дашини – она таким его не видела. – Или вверх? Что дальше?

– Джапалура и ее драконы, – сказала Дашини. – Тысячи прекрасных драконов.

Гэм протер глаза, сначала глаз Маларкои, потом Мордью.

– Ладно, – устало сказал он. – Что мы должны делать теперь? Убивать их?

Дашини вздохнула.

– Что-то тебя уже опередило. Пойдем посмотрим.

Входная Дверь располагалась внутри пещеры, в которой они провели ночь, ожидая, по настоянию Дашини, появления ее матери. Когда стало ясно, что та не появится, Дашини отправилась ко входу в пещеру, пока двое других остались спать.

Вход был не очень далеко, но он выходил на узкий карниз, выступающий из утеса на высоте, достаточной, чтобы убиться, свалившись с нее.

Присси всегда побаивалась высоты, а теперь к ней присоединился Гэм, и потому, когда Дашини проводила их к выходу, они оба прижались спинами к стене утеса и взялись за руки. О чем они думали – что один спасет другого, или что они оба упадут и умрут вместе, – никто из них не знал.

Внизу, когда они отважились посмотреть, была плоская саванна, уходившая за горизонт. Жаркое солнце стояло высоко, марево накрывало рябью все поверхности, что усиливало их головокружение.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – сказала Присси.

Дашини подошла к краю. Она держала руки у лица и не смотрела, куда ступает.

– Они все либо умерли, либо умирают, – сказала она, показывая рукой на мир внизу, но ни один из других детей не отваживался взглянуть туда.

Дашини никогда не считала, что выход на карниз шириной в шесть футов лежит за пределами ее возможностей, а потому не испытывала ни малейшего страха. Но поняв, что двое других видят эту ситуацию иначе, она по отдельности перевела обоих на более широкую часть карниза, где их страх значительно уменьшился. Она села, показала Гэму и Присси, что они должны последовать ее примеру, и махнула рукой в том направлении, куда уже указывала ранее.