Господин ухватил холстовика за лицо, но не смог нанести ему никакого вреда, он видел уже сформировавшиеся нос, рот и глаза.

Но он ожидал увидеть вовсе не это лицо.

И не это лицо ожидала увидеть Госпожа.

Вместо полнотелого и знакомого лица холстовика – этого бородатого Бога из иконографии – возникло другое.

Он увидел Клариссу, словно спящую. Мать Натана – ее манипуляции c холст-состояниями были завершены в достаточной мере для того, чтобы холст сросся вокруг ее тела – была теперь богиней, хотя и отделенной от Искры. Странным, непонятным образом из ее щеки торчал наконечник стрелы арбалета.

Господин в ужасе отпрянул, он почти не понимал, что видит перед собой.

Потом она открыла глаза, и для Себастьяна это стало последней каплей.

Поверхность моря многообразна в своей переменчивости. Для этимолога такое утверждение тавтологично, и любой опытный моряк знает, что это прописная истина, не стоящая того, чтобы ее произносить. А те моряки, что нашли новое вдохновляющее чувство? Хотя они не согласятся с этим, но им всё кажется свежим, даже бесполезные и приевшиеся вещи.

Капитану Пенфенни море в тот день казалось многообразным в своем непостоянстве, новым и впечатляющим.

Как и ветер. Как и обломки Мордью, до недавнего времени бывшие всего лишь досадным препятствием, которое приходилось обходить.

Вытянув руку, Пенфенни определила, докуда она может дотянуться, до руки Нив, – которую она и схватила, а потом неподалеку она увидела пятно черноты среди шатких и обугленных стропил разрушенных домов.

Пятно было устойчивым в неопределенной и изменчивой синеве.

Если бы рядом с ней был Ойсин, капитан «Муйрху» приняла бы пятно за плавающую доску, или мертвую акулу, или какую-нибудь другую морскую диковинку. Она бы развернулась, прошла к себе в каюту, вытащила бы пробку из одной из последних бутылок, и выпила бы столько, сколько нужно, чтобы вино стало снотворным.

Но рядом с ней был не Ойсин.

Люди, недавно воодушевившиеся – наверное, лучше сказать «люди, которые нашли свою родственную душу», – всегда ждут, хотя сами, возможно, и не знают этого, ситуаций, которые, хотя и не тестируют объект дружбы – это было бы уж слишком негативно, – по меньшей мере дают им возможность продемонстрировать искренность своих чувств.

Дело не в том, что сердце не верит самому себе, а скорее уж в том, что оно жаждет событий, через которые новая дружба могла бы проявить себя, чтобы сердце могло насладиться ими. В таких ожиданиях и пребывала Пенфенни, хотя и не отдавала себе в этом отчета, а потому, увидев пятно, она рассчитывала на тот уровень поддержки, которую родственная душа продемонстрирует при совместном переживании чего-то необычного.

– Это что? – спросила Пенфенни, и, хотя она не ждала ответа, который отвечал бы ее собственным чувствам, ее сердце надеялось услышать его, поскольку такой ответ фактически подтвердил бы, что не одна она считает их родственными душами.

К счастью для капитана, сердца, разума и всего, Нив сказала:

– Кажется, это похоже на собаку.

Мельчайшие подробности: именно из них и состоит дружба в самом начале. С ходом времени отношения набирают степенность и смысл – они впитывают в себя жизнь и смерть, радость и горе, – но в самом начале это одинаковое восприятие пятна на воде как собаки, тогда как кто-то другой, возможно, сказал бы: «Что это за ахинею ты несешь?» – таких почти ничтожных событий достаточно, чтобы скрепить мир вокруг чего-то, что в противном случае, вероятно, не смогло бы должным образом состояться.

Такие случаи будут забыты, наверняка будут, по прошествии десятилетий, но от этого они не становятся менее искренними, менее существенными в те дни, когда происходят.

Пенфенни получила подтверждение собственной мысли, и это и спасло седьмую дочку Сириуса – которую звали Предательство, – потому что кто же, рискуя погубить собственные чувства, не разделит общее видение собаки в море, сославшись на отсутствие интереса или нежелание действовать?

Никто из тех, кто чувствует, – таков ответ.

А рыба, которой недавно был подан знак о будущем партнере? Она тоже поучаствовала в спасении, петляла среди волн, пробираясь назад, в то место, откуда приплыла назад в Мордью, место, которое она теперь страстно хранила в сердце, тогда как прежде оно было только источником сильного, но беспокойного притяжения.

«Муйрху» без всякого приказа откорректировал маршрут, который привел Предательство на ее орбиту.

Нив, отмахнувшись от настойчивого требования капитана не заниматься этим самостоятельно, а вызвать кого-нибудь из экипажа, взяла багор и опустила его в воду, решив, что, поскольку собаки всё хватают зубами, эта собака, вся такая серая, мокрая и скользкая, как морж, так и сделает, позволив таким образом вытащить ее.

Она не знала, Нив, что у собаки в пасти был шарик, в который превратился Натан Ривз – да и откуда она могла это знать? – но она была разочарована, когда собака не ухватилась за багор, который мог бы спасти ей жизнь.

Она, как и Пенфенни, вложила свое счастье в спасение собаки.

Она давно носила в себе болезненную разновидность противоречивых чувств по отношению к своему капитану, то симпатию, то ярость, а теперь всё шло к тому, чтобы закрепилась симпатия, поэтому она не могла допустить, чтобы эта нехватка желания со стороны собаки не позволила ей ее спасти, потому что какая женщина не предпочтет исполнения желаний продолжению раздражительности? Кто предпочтет быть свидетелем гибели собаки в море, а не спасти ей жизнь? Очень немногие предпочитают такую странную разновидность удовольствия, но Нив к ним не принадлежала.

Вот почему, следуя рациональному решению внутреннего уравнения, которое Нив обычно писала для самой себя, она разделась до нижнего белья и нырнула за борт, вошла в воду, как баклан, перпендикулярно, а потом всплыла так же, как всплывает та же птица с рыбой во рту, прежде чем поднять себя в воздух и улететь.

Нив не взлетала, она кролем проплыла по волнам к собаке, которая теперь была совсем рядом, и ухватила ее под передние лапы.

Предательство положила голову на плечо морячки, чтобы дышать свободнее носом и уголками пасти, а их обеих на палубу подняла Пенфенни, которая отослала Ойсина в его каюту, когда он пытался помочь. Там он занялся тем, чем обычно занимал себя – он воображал подробности, которые в итоге становились источником развеселых баек и пренебрежительных сплетен за обеденными столами во время еды.

Его ли вина была в том, что он стал причиной их удаления от мира, в котором нет любви? Нет, не его, но, с другой стороны, он спустя годы проявил такое же жестокосердие по отношению к своим знакомым, когда, поблескивая своим латунным носом, он привлек к себе восторженное внимание подходящей ему партнерши, об особенностях которой сия история умалчивает, а потому представление о таковых вы можете составить сами.

Предательство – когда ее высушили полотенцами, накормили, напоили и расчесали, – стоя на носу корабля и показывая своим носом, в каком месте она хочет высадиться, воспользовалась почти безграничным намерением капитана увидеть благополучное завершение истории этой собаки настолько, что была готова доставить ее в воду над затонувшим городом, в Черноводье. Этим морякам ирландского происхождения то место было больше знакомо как «Дублинн», что на языке их предков означало «Черная Лужа», вот там-то Предательство и выплюнула за борт шарик Натана, как того хотела ее мать, Большая Белая Сука, аватара Госпожи Маларкои.

Она спрыгнула и приземлилась на Полпенсовом Мосту, теперь проржавевшем и обросшем ракушками.

Выполнив свои обязательства, Предательство позволила себе стать домашним любимцем Пенфенни и Нив, которые назвали ее Пердидой, Потерянной, и с того времени она перестала носить имя, данное ей при рождении, что и обеспечило ей совершенно иную судьбу – и это история для другого времени.