Души мертвых должны возродиться спустя поколения, чтобы они могли узнать, как жили их близкие. Они придут в телах новорожденных – вот почему новорожденные иногда плачут, а иногда смотрят удивленно, переполненные всем, что видят – хотя вскоре забудут о свои прежних “я”, познакомятся с этими заповедями и начнут всё заново».

Госпожа, узнав о заявлении, сделанном Двумя Джо, вернулась к ним, когда они умирали, женщиной, сотворенной из света. Они внесла в их план всего одну поправку о том, что все второрожденные дети в этом царстве должны соединиться с ней в ее раю небесном, чтобы служить ей там и помогать в ее работе, которая требовала многих рук. Два Джо в своем неведении не сочли это требование обременительным, хотя их и беспокоила мысль о том, что потеря детей, которых они могли бы воспитать, ввергнет в грусть их потомков, а потому Госпожа согласилась превратить это царство в такое, где естественная любовь к этим детям перейдет в естественное желание передать их ей, чтобы они могли жить в ее Раю на небесах, и это желание не должно подлежать оспариванию разумом, а должно приниматься как верное.

Она своей ворожбой привязала это царство к Пирамиде, защищенной на ее шестом уровне, ответив этим на единственное возражение Двух Джо, таким вот образом и было создано царство Всеразличных Призраков. Госпожа дала в нем жизнь Двум Джо, и царство в течение огромного числа лет процветало и благоденствовало, и закончило свое существование, только когда Два Джо, теперь многократно размноженные, были вызваны к их владелице, после чего их царство было уничтожено Ассамблеей, но эта история для другого случая.

Когда Дашини еще была маленькой, Порция взяла ее на четвертый уровень для крещения.

Порция издавна принимала этот ритуал как часть религии, давно уже умершей, и хотя о самом ритуале она мало что помнила и не могла толком объяснить, для чего это всё делается, но чувствовала, что теперь некоторая разновидность церемонии будет вполне уместна.

Она спустилась по лестнице и материализовала себя и Дашини у речного берега близ друидской деревни. Там она вызвала к себе народ, и поскольку она была для них богиней, они пришли. И она сказала: «Этот ребенок будет для вас как дочь, драгоценная и достойная любви. Возьмите ее, заботьтесь о ней и крестите ее, по прошествии семи дней вы вернете ее мне».

Она собралась уходить, но один из друидов почтительно спросил ее, что означает слово «крестить».

– Окунуть ее в воду? Что-то в таком роде? Сделайте ее святой.

По толпе прошел шепоток, а потом почтенный друид сказал:

– А разве она уже не святая?

Порция рассмеялась.

– Что ж, – сказала Порция, – она – святая казнь египетская, в этом можете не сомневаться.

Дашини крепко обхватила ногу матери, и Порции пришлось разнимать ее пальцы.

– Иди, детка, – сказала она, – иди и поиграй с милыми друидами. У них есть несколько хорошеньких волков – они тебе их покажут. А еще у них есть олень.

Дашини попыталась еще раз ухватиться за ногу Порции, но та отошла от девочки.

– Покажите ей Стаю Волков и Белого Оленя, – сказала она друидам. – Я скоро вернусь. Не позволяйте ей слишком уж озорничать.

С этими словами Порция ушла.

Дашини осталась одна, ее маленькие кулачки молотили по материи платья на ней, ее перья медленно сползли по ее спине.

Двое из друидов – Игрейни и Горлоис – подошли к ней. Дашини попятилась от них, но они опустились на колени в траве чуть поодаль от нее и поманили ее к себе. Некоторое время она стояла без движения, но друиды улыбались и продолжали манить ее. В конечном счете она подошла к ним со сжатыми кулачками, ее перья всё еще оставались поникшими.

Они повели ее в деревню в лесу, легонько положив руки на ее плечи, чтобы направлять в нужную сторону.

– Мы не умеем крестить, – сказал Игрейни, – но мы умеем играть.

– А потом мы можем пойти поплавать. – Горлоис показал на излучину реки и ветви плакучей ивы, достающие до воды. Там была и утка с утиным выводком. Была там и выдра.

Дашини переводила взгляд с одного друида на другого, но от застенчивости ничего не могла сказать.

– Кушать хочешь? – спросил Игрейни.

Дашини ничего не сказала, только слегка кивнула.

Горлоис улыбнулся.

– Кажется, у нас есть немного рагу, – сказал он.

Дашини разжала кулачки, перестала молотить ими по платью. Сначала она ухватила за руку Игрейни, потом Горлоиса. Когда они взяли ее за руки, она, неожиданно проникнувшись энтузиазмом, побежала в направлении деревни и потащила друидов за собой, потом оглянулась посмотреть, всё ли в порядке, но беспокоиться ей было не о чем, они поравнялись с ней, а потом Игрейни и Горлоис одновременно подбросили ее в воздух.

Дашини захихикала, а когда приземлилась, прокричала:

– Еще!

Наш феникс, наша огненная птица, не появляется на свет из чрева матери и не вылупляется из яйца, а когда выходит на свет божий, то весь в крови своей жертвы. Заостренный и слипшийся клюв противится его первому крику, и нет никого, кто мог бы шлепнуть его, чтобы он издал хоть какой-то звук. Чтобы выразить протест своему явлению в наш мир, он должен приложить к тому усилия – у него нет матери, которая слизала бы с него слизистую пленку, у него нет матери, которая разорвала бы его пуповину.

У него нет никого.

Его руки – поначалу они слабы. Его ноги – они не могут его удержать. Его крылья лоснятся перьями, они не желают расправляться. У феникса кривая спина.

Всё это объясняется местом его происхождения – другим местом – откуда он вышел, откликнувшись на зов. Футляр, из которого он извлекается, тесный, темный и недобрый, точно так же недобра и яркость новой свечи для тонкого глазного кружева – яркость обжигает его. Всё то, для чего он был сотворен, осталось позади, и вот он здесь.

Вот почему он злится с самого своего момента рождения: он нездешний, и он не просил, чтобы его доставили сюда.

Вокруг него собираются празднующие, и мы не принадлежим к тому типу существ, который нравится ему. Он нас не узнаёт или не знает, а мы не узнаём его – в отличие от матери, которая в новорожденном видит себя в миниатюре. Вместо этого мы киваем ему и поем молитву на языке, которого он не понимает. Когда он, наконец, издает пронзительный крик, мы не начинаем его ласкать, или любить, или прижимать к груди. Мы выпроваживаем его на свет, а он спотыкается, когда мы его подталкиваем.

Ни один из новорожденных не бывает в большем одиночестве.

В нашей Золотой Пирамиде много палат, в некоторых обитают его братья: его двойняшки, его тройняшки, и его четверняшки – сиблинги, в невероятных количествах, – их сотни, все они привязаны к десятилетним детям, рожденным в этот день, принесенным, раскрытым и недвижимым.

Когда феникс достигает дня, в который ему было предопределено проснуться, то происходит это после множества поворотов и множества лестниц, где он спотыкается под наши одобрительные выкрики, скользит под нашими взглядами на четырех коленях, тормозится своими маховыми перьями, скрежещет по песку, прилипает к паутине и москитам, в ушах и глазах у него звон, потом его ослепляет солнце. Если он теряет пух в своих трудах, мы поднимаем этот пух, кладем под наши шали, а потом делаем из него красную тканую материю. Нас не волнует, что он, вероятно, будет лыс. Или что его кожу обжигает.

У него всего одна цель, знает он об этом уже или нет.

Госпожа дала нам необходимые заклинания, показала нам путь, и мы теперь вызвали его к жизни. Часть существования есть действие, и он должен действовать так, как действуют фениксы, а они всегда действуют по указке Госпожи. Ему ничего не нужно говорить – все эти сведения либо уже в нем, либо он решает делать то, что делает, зная, как знаем и мы, что это нравится Ей. А может быть, та или иная сущность делает то, для чего создана; о причинах вопрос не стоит – он видит, что делают другие, и делает то же, что они.