Когда ванна наполнилась, Натан перекинул ногу через край и осторожно, дюйм за дюймом, опустил ее в горячую воду – сперва пальцы, потом все остальное. От его кожи потянулись мутные облачка грязи, расплываясь в чистой воде. Он залез в ванну целиком, погрузившись по плечи, обхватил колени руками и принялся глядеть в сливное отверстие – разинутый черный рот, вделанный посреди белоснежной эмали.

Можно избегать думать о своей боли, но лишь до какого-то момента. Она все время маячит неподалеку, выбирается вверх из живота, объявляет о себе тупым, нескончаемым нытьем, проникает в грудь, разрастается с каждым вздохом, пока наконец не обосновывается в глотке, угрожая тебя задушить.

Вода в ванне уже была однородно-серой, непрозрачной, лишь медальон продолжал сиять – единственное, что сквозь нее просвечивало. Натан вытащил пробку, и когда вся грязь слилась, вращаясь, в черное никуда, наполнил ванну заново, позволяя обжигающе горячей воде вытеснить застрявший в горле комок.

Кран изгибался над чашей ванны, словно хобот алифоньера, извергая из себя воду, как будто животное напилось досыта или решило облиться. Натан принялся отскребать грязь со своих ног – с подошв и между пальцами. Всю грязь, всю мерзость, гнилое зловоние мертвожизни, сточных канав, смерти и предательства. Плеск воды напоминал о прибое, плещущем в Морскую стену. Но как бы Натан ни старался оттереть въевшуюся грязь, годы прежней жизни, скопившиеся под ногтями, инкрустированные в плоть под кожей, отказывались уходить до конца. Вода снова потемнела; язычки газа затрепетали за стеклом ламп; волны заплескались в эмалевые стенки, их тени вырастали и опадали, возвращаясь с боков к его единственному локтю, превращая поверхность воды в бурлящий котел, пока он ворочался и отскабливал себя, царапая ногтями кожу.

Часы на каминной полке в комнате пробили девять, и на девятом ударе вода снова успокоилась. Натан поднялся, взял с полки за ванной толстое белое полотенце, обернул его вокруг плеч. Он вернулся в спальню; концы полотенца волочились по полу сзади.

Натан уселся на кровать и поглядел на свои ноги. Капли воды падали на паркет, разбиваясь мелкими брызгами. Он сидел и смотрел; часы тикали; капли падали и разбивались, пока на полу под ним не образовалось темное пятно.

Он беззвучно всхлипнул, обхватив себя рукой – она почти дотронулась пальцами до позвоночника, так тесно он себя обхватил. Медальон лежал на его груди, твердый и теплый.

Натан не решился его открыть.

Когда Натан проснулся, он не сразу понял, что спал. Его постель по-прежнему была заправленной, одеяло кучкой лежало на полу. В комнате было не холодно, но от наготы он чувствовал себя неловко. Натан встал и подошел к шкафу с одеждой; не глядя, не думая, сунул руку, схватил первую попавшуюся вещь и надел, заткнув болтающийся рукав за пазуху.

Его призрачная рука выглядела странно, высовываясь из плеча, но не заполняя собой одежду. Он этого не замечал раньше, за всем происходящим.

Он взял круглую металлическую коробочку, которую дал Господин, и открыл ее. Внутри ничего не было – разве что, когда он подносил ее к свету, можно было разглядеть едва уловимый намек на какое-то содержимое. Его плотская рука тоже не смогла ничего нащупать, но под пальцами призрачной руки обнаружилась невесомая, похожая на воск субстанция. Стоило Натану прикоснуться к поверхности, как мазь растеклась по его ладони и дальше, вверх по руке, наитончайшим слоем покрывая каждый дюйм просвечивающей плоти. По мере ее распространения кожа становилась непрозрачной – точнее, полупрозрачной, но уже не просвечивала насквозь.

Его рубашка и жакет внезапно прорвались, реагируя на возникновение препятствия в том месте, где плечо соединялось с рукой. Натану пришлось снять их и взять из шкафа другие.

Солнце светило ярко; судя по качеству льющегося из окна света, был уже полдень. Новая одежда немного жала, но была чистой. Натан расположил медальон посередине, на манер галстука, и подошел к окну.

В дверь постучали – очень мягко, словно целью являлось не разбудить жильца комнаты, но обозначить свое присутствие, как бы на пробу.

Натан подошел к двери и открыл.

Это был Беллоуз. Хотя глаз по-прежнему не было видно, угол поворота носа выдавал тот факт, что он смотрел куда-то в сторону – по-видимому, желая пощадить Натанову скромность в случае, если имелась такая необходимость.

– Мастер Тривз, – проговорил Беллоуз. – Как вы чувствуете себя этим утром? Надеюсь, все благополучно? Вероятно, вы отдохнули?

Натан стоял, безмолвно уставившись на него.

– Будем считать, что на оба вопроса ответ «терпимо». Бодры телом, если не духом, а?

За спиной Беллоуза в обе стороны простирался коридор. На стене висел портрет человека верхом на лошади. Лошадь вставала на дыбы, но человека это, по-видимому, не смущало: он даже улыбался.

– Какой у вас восхитительный медальон, – заметил Беллоуз. – Такой изящный дизайн…

Натан опустил взгляд на упомянутую вещь. При виде нее ему вспомнилась мать – казалось, медальон сиял тем же цветом, что и ее глаза. Натан заставил себя поглядеть в другую сторону.

– Господин прислал вам подарок.

Беллоуз махнул рукой, и мимо него медленно проковылял старик, неся зеркало в узорчатой золоченой раме. Это было то самое зеркало, что показывал Натану Господин; оно было примерно такого же размера, как портрет человека на лошади. После множества стонов и покряхтываний, жалоб и потираний спины старик (вероятно, это и был Комендант) сумел взгромоздить зеркало на стену и подвесить на специальную штангу для картин.

– Не хотите ли позавтракать, мастер Натан? – спросил Беллоуз. – Господин сейчас занят Своей работой, но это не должно нас останавливать. Наоборот, Господин всегда подчеркивает, что мы не должны ждать Его одобрения для каждой мелочи, но обустраивать свои дела независимо от Него, таким образом беря на себя ответственность за то, что мы делаем, находясь под Его крышей.

– Я хочу пить, – сказал Натан.

– Превосходно! Это легко исправить. Вода здесь имеется в избытке – или пиво, если желаете. Как вам будет угодно.

– Воды, если можно.

– Очень хорошо! Пройдемте в столовую.

Когда они выходили, старик кивнул им и вышел следом.

Столовая располагалась неподалеку; ее дверь выходила в тот же коридор, что и Натанова спальня, и из ее окон открывался вид на море. Воду усеивали корабли с красными парусами, цепочкой муравьев просачивавшиеся через Морские ворота и устремлявшиеся к горизонту.

– Какой чудесный день! – провозгласил Беллоуз.

Натан поглядел на него. При дневном свете он казался даже более странным, чем в свете газовых ламп в коридоре. Здесь, на фоне голубого неба и полуденного солнца, он больше не выглядел плодом сновидения, иллюзии или магии, но был реальным человеком в реальной одежде – однако искаженным, видоизмененным по сравнению с обычным человеком.

– Может быть, вы предпочитаете какую-нибудь особенную еду? Повар может приготовить вам все, что вы пожелаете. Господин недвусмысленно дал понять, что мы должны обращаться с вами как с почетным гостем, а Его гостеприимство не знает границ! Видите эти корабли с красными парусами там, в море? Они ведут торговлю с самыми отдаленными уголками мира, откуда привозят разнообразные деликатесы.

Корабли Натан видел. Насчет отдаленных уголков он не был так уверен.

– Можно мне хлеба?

– Разумеется, вы можете поесть хлеба! Я сам поем вместе с вами. У нас имеется богатый выбор самых лучших сортов хлеба. И сыров. А также солений и маринадов, консервированных продуктов и паштетов – всего, чего душа пожелает! И засахаренные фрукты на закуску.

Беллоуз кинулся к окошечку в стене, соединявшему столовую с кухней, возбужденно рассекая конечностями воздух.

В левой части окна виднелся краешек Морской стены, окружавшей порт, но не было даже намека на сам город.

Беллоуз вернулся вместе с низеньким пожилым человеком, который выглядел еще старше того, что вешал зеркало, но казался несколько более энергичным. На нем были безрукавка и фартук; посередине его головы была лысина, но остававшиеся по бокам волосы, длинные и тонкие, свисали ниже воротника. Он нес серебряное блюдо, на котором лежал нарезанный ломтями каравай и, рядом с ним, глыба масла. Повар поставил блюдо на стол и жестом пригласил Беллоуза и Натана садиться.