Корабль, который он видел сейчас, был похож на тот настолько же, насколько его умирающий отец был похож на того, что запечатлелся в его памяти: они несомненно принадлежали к одному типу объектов, однако все узнаваемые черты пропадали за различиями. У «Муйрху» не было ни мачты, ни флага, словно корабль был лишен гордости, требующей украшать себя и провозглашать о себе всему миру. Корпус, потрескавшийся и неровный, был перевернут, опрокинут дном кверху, и команда ползала по нему, словно насекомые-паразиты по крабьему панцирю, впиваясь в мокрую древесину крючьями на ботинках и отыскивая пальцами зацепки, чтобы держаться.

Корабль был массивным, тяжелым; казалось, он двигался мощными рывками, расталкивая перед собой воду.

Когда он добрался до пристани, пять человек из команды взялись за сходни и подняли их высоко в воздух, словно вдруг вспомнили о необходимости мачты и теперь пытались ее установить, – однако тут же вновь уронили. Конец сходней грохнулся на землю возле ног Натана, разбрызгивая собравшуюся возле пристани морскую пену. Мальчик повернулся обратно к двери – но та была закрыта, и жаберники из портовой стражи стояли перед ней со скрещенными руками. Команда делала приглашающие жесты, крича, что он должен подняться на борт. Видя, что он колеблется, не выполняя сразу то, что ему было сказано, они закричали еще настойчивее и сильнее замахали руками.

Что заставляло его медлить?

Книга уютным кирпичиком прижималась к его груди, удерживаемая плотно застегнутыми пуговицами куртки, за спиной стояли белые жаберники. Деваться было некуда.

Чем дальше Натан отходил от берега, тем больше планка прогибалась и пружинила под его весом, грозя то ли сломаться пополам, то ли сбросить его в воду. Каждая набегающая волна увеличивала амплитуду, так что Натан прикладывал все усилия, чтобы оставаться на ногах. Глядя на это, матросы от души забавлялись. Одна женщина из команды, тощая, жилистая, с мокрыми волнистыми волосами и длинными конечностями, мускулистая и разрисованная поблекшими голубыми линиями, двинулась к нему; они встретились посередине сходен. Улыбаясь, она взяла Натана за руку, и он тронулся следом за ней.

– Рыбе не стоится на месте, – объяснила она. – Мы взбодрили ее известью перед отплытием, так что теперь ей не терпится пуститься в путь. Вон, глянь, как она выплясывает!

Между досками настила была щель, сквозь которую виднелось что-то тускло-черное – скользкое, когда на него заплескивала вода, и мгновенно высыхающее на воздухе. Оно находилось в непрестанном движении, подрагивало и извивалось, но Натан так и не смог разглядеть в нем ничего, что было бы ему знакомо.

– Едва мы поднимем якорь, она рванет с места быстрее плевка! Терпеть не может это место, хотя и находит себе пищу в здешних водах. Рулевому приходится колоть ее в два раза чаще обычного, чтобы заставить зайти в гавань.

Натан не слушал. Для него сейчас было важнее всего добраться до палубы, которая хоть и выглядела хлипкой, но хотя бы казалась не настолько опасной, как сходни.

Провожатая подтолкнула его вперед, и Натан оказался лицом к лицу с другой женщиной, с замысловатым головным убором на голове. Он протянул ей руку – то ли чтобы поздороваться, то ли надеясь на поддержку, – но женщина ее не взяла.

– Она сейчас нырнет! Поднимайте якорь!

Палуба накренилась; один ее конец поднялся над водой, так что все, что не было привязано, со скрипом и скрежетом поехало по направлению к сходням. Мягкая кожа его новых ботинок скользнула по мокрому дереву, и Натан рухнул на колени. Капитан поглядела на него сверху вниз. Сама она стояла легко, словно горная козочка.

– Либо ты сейчас же заберешься на корабль, либо пойдешь ко дну. Выбирай.

Доски палубы загремели и затряслись, словно корабль пытался разодрать себя на куски. Гайки и болты, которыми один предмет крепился к другому, ерзали и ослабевали в своих гнездах. Команда бегала взад и вперед, закрепляя все, что могло быть закреплено, и втискивая все, что можно было втиснуть, в возникающие от вибрации щели. Снизу, из недр корабля, донесся мучительный, тоскливый, раздраженный, въедающийся в уши рык.

– Что это с ней?

Капитан смотрела в глаза Натану, не отрываясь. Это была пожилая женщина, обвешанная серьгами. В ее глазах читалось нечто, близкое к ненависти. Одна ее рука лежала на рукоятке пистолета, другая – на эфесе сабли.

– Я уже видала такое, – проговорила она, кивая Натану. – Ничего нового. Просто она терпеть не может твою породу. Твой огонь жжет ее шкуру сильнее, чем известь.

Она ринулась на нос судна и рявкнула матросам:

– Поворачивай! Надо выйти на открытую воду, чтобы она смогла наплаваться вволю!

Снизу донеслись ответные крики, за которыми последовал пронзительный, зловещий скрип. Корабль медленно развернулся, и Особняк скользнул вбок, скрывшись за левым бортом. Капитан вернулась к Натану; ее руки по-прежнему держались за оружие, сапоги ступали с выбросом, словно были готовы отправить за борт любого, кто мог встать на ее пути.

– Вам, сэр, следует удалиться в свою каюту, – сказала она Натану и тут же повернулась к нему спиной. – Пристройте его куда-нибудь на корму и вытаскивайте уже из песка этот вонючий якорь! Может, от этого красавчика еще и будет какая-то польза: по крайней мере, сэкономим уксус, да и кольщик отдохнет.

Жилистая морячка кивнула, взяла Натана за руку и повела на корму корабля, в то время как еще одна женщина кинулась к вороту. Между бочонками и ящиками имелась небольшая дощатая каморка, служившая каютой. Как раз когда они подошли туда, из воды показался узел якоря и судно рвануло вперед, так что Натан рухнул прямо в дверной проем. Морячка не стала входить следом, а лишь прикрыла за ним дверь, завязав ее кожаным шнурком.

– Не дрейфь, – посоветовала она. – Наша капитан Пенфенни лает страшнее, чем кусает. Располагайся поудобнее.

Через щели в досках виднелся удаляющийся Особняк. Корабль бросал на скалы белую пену; потом скалы исчезли и кильватерная струя затерялась среди волн.

В каюте имелась низкая скамья, служившая сиденьем, а также, очевидно, кроватью. На стене над ней висел туго свернутый спальный матрас. Сбоку была встроена полка, которую можно было использовать в качестве стола, и деревянный короб с поставленным внутри ведром.

Сперва на палубе была отчаянная суматоха, слышались крики, скрип кабестанов (там то и дело что-то случалось, ломались доски и лопались канаты), но стоило кораблю выйти из гавани, как вибрация прекратилась, утробный стон стих, погребенный под плеском волн, и команда стала работать в более размеренном ритме. Капитан Пенфенни оставалась на своем месте на носу, ни разу не повернувшись, чтобы бросить взгляд в сторону Натана. Солнце стояло высоко, и корабль держал курс прямо на него.

Через какое-то время в дверь постучали:

– Эй, ты там в порядке?

Дверь открылась, и в каюту заглянула жилистая морячка.

– Бог мой, ну ты и сияешь! Снаружи я и не заметила, а тут, в тенечке… Послушай, у нас вахта кончается, можно я и еще кое-кто посидим у тебя? На корабле пойти особо некуда, а у нас нечасто бывают гости.

Она повернулась. За ней стоял низенький пожилой крепыш с седой бородой и провалом на месте носа.

– Это точно! – Крепыш вошел внутрь и уселся рядом с Натаном, вытаскивая из внутреннего кармана сверток. – Морской хлеб. Хочешь кусочек?

Крепыш протянул руку к Натану и довольно улыбнулся:

– Ого, какой от него жар! Иди-ка сюда, пощупай!

– Серьезно? Да, и в самом деле веет теплом.

– Кажись, у кого-то были лепешки? Можно поджарить!

Раздался взрыв смеха, в котором звучало множество голосов. Через щели в стенах каюты на него пялились глаза: пять, десять пар, широко раскрытые, ликующие.

– Никогда не видела, чтобы рыба так неслась! А ты?

– Я тоже не видела, – отозвалась другая пара глаз. – Этот парень настоящее чудо!